Всю обратную дорогу Эйб держал язык за зубами.

* * *

Энн Мэйс Рутледж была третьей из десяти детей в семье одного из основателей Нью-Салема Джеймса и его жены Мэри. Девушка была на четыре года младше Эйба, но ничуть не уступала ему в начитанности. В течение первых полутора лет после переезда Авраама в Нью-Салем она нечасто появлялась дома, так как ухаживала за больной тетей в Декейтере, а каждую свободную минутку посвящала книгам. Неизвестно, что стало с тетей (умерла ли она, поправилась или же Энн просто утомилась от забот), однако мы знаем, что Энн вернулась в Нью-Салем весной или летом 1834 года. Они с Эйбом впервые встретились 29 июля в доме Ментора Грэма — оба порой заимствовали у него книги и просили совета. Грэм описывал Энн как девушку двадцати с небольшим лет, с «огромными выразительными голубыми глазами», «белоснежной кожей» и каштановыми волосами, «а не льняными, как кто-то говорил». «Красивый рот, здоровые зубы». А сама она — «слаще меда и трепетна, словно бабочка». Грэм также вспоминал сцену их с Эйбом знакомства: «Ни до, ни после мне больше не доводилось видеть, чтобы человек так разинул рот. Он поднял взгляд от книги, и древняя стрела поразила его прямиком в сердце. Эти двое обменялись любезностями, но, насколько я помню, беседа вышла несколько однобокой: Линкольн не мог связать и двух слов, до того его заворожило это прелестное видение. Его поразила любовь девушки к книгам и ее начитанность». В тот самый день Авраам писал в дневнике про Энн:

Лучше девушки мир не знал! Никогда прежде не соединялись в одном теле подобные ум и красота! Она на фут ниже меня ростом, у нее голубые глаза, каштановые волосы и идеальная, сияющая улыбка. Она несколько худощава, но этого не поставишь ей в упрек, ведь подобное телосложение как нельзя лучше сочетается с ее добрым и утонченным характером. Как смогу я заснуть, зная, что она где-то там? Как смогу удержать в голове хоть единую мысль, когда она — все, о чем я в состоянии думать?

Эйб с Энн стали встречаться чаще — сначала у Ментора Грэма, в доме которого они вели оживленные споры о Шекспире и Байроне, а затем на долгих летних прогулках, во время которых беседовали о жизни и любви. Потом — на вершине любимого холма Энн, откуда открывался вид на Сангамон. Там они почти не разговаривали.

Неловко писать об этом здесь, но не могу устоять. Сегодня днем наши губы соприкоснулись. Мы сидели на покрывале и следили за редкими баржами, которые проплывали внизу. «Авраам!» — окликнула она меня. Я обернулся и с удивлением увидел ее лицо совсем рядом. «Авраам… Ты веришь словам Байрона? Что „любовь ведет порою нас тропинкой узкой. Волк подчас по той тропе идти боится“?» Я ответил, что верю всем сердцем, и, не проронив больше ни слова, она прильнула к моим губам.

Я желал бы помнить этот миг до последнего вздоха. Через три месяца я должен прибыть в Вандалию, и я собираюсь наполнить каждую минуту этих месяцев свиданиями с Энн. Она сияющая, нежная и самая яркая звезда на небесах! Единственный ее недостаток — то, что при всем своем здравомыслии она влюбилась в такого недотепу, как я!

Эйб больше никогда не писал столь цветистым слогом. Ни о своей жене, ни даже о детях. Тогда он переживал сумасбродное, восторженное чувство, свойственное лишь молодости. Первую любовь.

Декабрь наступил «слишком быстро». Авраам со слезами на глазах распрощался с Энн и отправился в Вандалию, дабы принести присягу члена законодательного собрания. Перспектива оказаться «лесорубом среди ученых мужей», ранее представлявшаяся такой заманчивой, теперь вовсе его не волновала. Два долгих месяца Авраам заседал в собрании. Мысли его занимала Энн Рутледж. Когда в конце января сессия завершилась, он «вылетел за дверь, едва дождавшись стука председательского молотка», и устремился домой, чтобы провести счастливейшую весну в своей жизни.