Но Энн так и не поправилась.

К тому моменту, как утром 24 августа Эйб снова навестил девушку, она уже была так слаба, что едва могла выговорить несколько слов. Жар усилился, дыхание ослабело. К полудню она уже вовсе не могла говорить и то и дело теряла сознание. Когда Энн приходила в себя, ей мерещились кошмары, а все тело сотрясалось так, что кровать стучала по полу. Родители Энн сидели вместе с Эйбом у ее постели — меняли холодные компрессы, зажигали свечи. Доктор суетился вокруг больной с самого полудня. Поначалу он был «уверен», что это брюшной тиф. Теперь уверенность исчезла. Бред, судороги, беспамятство — и все это в столь короткий срок? Ему не доводилось видеть ничего подобного. А Эйбу доводилось.

Весь день и вечер я находился во власти ужаса. Старого, знакомого ужаса. Мне снова было девять, и я смотрел, как мою мать терзают те же кошмары. Я шептал все те же тщетные молитвы, испытывал то же невыносимое чувство вины. Это я навлек на нее беду. Я написал письмо с просьбой отпустить ее. И кого же я об этом просил? Человека, который таинственным образом исчез, а потом вернулся — больной, бледный… Он ждал заката, чтобы встретиться со своей нареченной. Я просил об этом того, кто скорее даст ей страдать и умереть, чем отпустит в объятия другого.

Я писал вампиру.

На этот раз я был лишен последнего объятия, минутной передышки. Энн просто ускользнула от меня. Лучшее творение Господне. Опорочено.

Стерто с лица земли.

Энн Рутледж умерла 25 августа 1835 года. Ей было двадцать два.

Эйб тяжело переживал ее смерть.

* * *

25 августа 1835 г. мистеру Генри Стерджесу

Сент-Луис, Лукас-плейс, 200

Cрочной почтой

Дорогой Генри,

спасибо, что был так добр ко мне все эти годы. Теперь я прошу тебя о последнем одолжении. Ниже ты найдешь имя того, чье время уже пришло. Единственное благословение жизни — ее конец.

Джон Макнамар,

Нью-Йорк

Следующие два дня Джек Армстронг и остальные ребята из Клэрис-Гроув по очереди следили за Авраамом. Они отняли у него перочинный нож и плотницкие инструменты, забрали ружье. Даже ремень припрятали, опасаясь, как бы Эйб на нем не повесился. Джек проследил, чтобы тайный арсенал друга оказался вне досягаемости.

Как ни старались ребята, кое-что они все же упустили из виду. Никто из них не догадался пошарить у меня под подушкой: там я держал [пистолет]. Когда на вторую ночь Джек на минуту оставил меня, я достал оружие и приставил дуло к виску, решив покончить с этим раз и навсегда. Я воображал, как пуля продырявит мне череп. Интересно, услышу ли я выстрел? Почувствую ли боль? Я размышлял, успею ли увидеть, как мои мозги отлетят к противоположной стене, прежде чем умру, или же я увижу только темноту — словно у постели задули свечу. Я держал пистолет у виска, но не стрелял…

Живи…

Я не мог…

Не мог ее подвести. Я отшвырнул пистолет на пол и разрыдался, проклиная собственную трусость. Я проклинал все на свете. Даже Бога.

Вместо того чтобы совершить самоубийство, той ночью Эйб поступил так, как и всегда во времена неутолимого горя или безудержной радости: взялся за перо и бумагу.

МОНОЛОГ САМОУБИЙЦЫ

На следующее утро в Нью-Салем галопом влетел на коне Генри Стерджес.

Он назвался моим «близким родственником» и немедленно отослал остальных прочь. Мы остались вдвоем, и я, не пытаясь скрыть горя, поведал ему об убийстве Энн. Я расплакался, и Генри заключил меня в объятия. Отчетливо помню, что меня удивили две вещи: во-первых, я не ожидал, что вампир способен на столь горячее участие, а во-вторых, не подозревал, как холодна его кожа.

— Счастлив тот, кто ни разу в жизни не терял любимых, — сказал Генри.