Три горячие непрошеные слезы упали на прозрачный труп Семена Павловича, и в ту же секунду тело Лихова снова стало видимым — плотским в своей бездыханности и отчетливым в своей мертвенности —,от волос на голове до ногтей ног.

Но слезы быстро высохли, а светящийся клубочек так и не вернулся в тело, поэтому Семен Павлович Лихов остался мертвым — навсегда.

АВАНГАРДИСТ

Когда этот человек появился в редакции, я сразу же понял, что отношения у нас сложатся трудные и замысловатые: в руках он держал увесистую папку.

— Вот. Написал. — Он вытащил из папки стопку листов бумаги с печатным текстом и осторожно положил ее мне на стол.

— Что написали? — спросил я, еще не взглянув на рукопись.

— Так… Вещь… В общем, пьесу.

— Ах, пьесу? — с очень занятым видом протянул я. — А почему вы думаете, что пьеса нас заинтересует?

— Н-не знаю, — промямлил он. — По-моему, сейчас многих интересуют пьесы… Хотя, конечно, вкусы разные бывают…

Я взглянул на первую страницу и обомлел. Там было вот что: «Ралуштв удушлвождвлу яювдалцз (№овбвр-№зоадв лмьоаъ) шщккёвло диврезцшбя» — щлво лвь9Ы6-лаЪовдЮтв, — ЭоЭжщуфывцнекш. — лбвгнуеб» — и в таком же духе на протяжении всех ста двадцати страниц.

— Простите, что это такое? — рассвирепел я.

— А разве я не сказал? — удивился визитер. — Это пьеса.

— Вы авангардист, что ли? Так и представляйтесь сразу, чтобы время не терять,

— Помилуйте, почему же я авангардист? Я просто автор.

— Вижу, что не читатель. Это я как-то сразу определил. А на машинке, стало быть, ногами печатаете?

— Как вы можете такое говорить! — незнакомец искренне возмутился. — Эдак ведь и обидеться недолго.

— Сколько угодно. Только сначала объясните, как вам такое удалось? И как прикажете читать?

Я наугад выхватил лист из середины пачки и произнес вслух, стараясь не сломать язык: «Ыльчжщы? — .№д ыодчбдхБОз1 %? (лщц+лаоовлЪЪ=провауленгк.), сю-воаргуш»

— Да, пожалуй, не очень-то понятно получается… — автор заволновался. — Но я старался. И родные были в восторге.

— Скажите, пожалуйста! Каким редким вкусом обладают ваши родные! Словом, вот что. У меня весьма много работы… Если у вас появится что-либо более вразумительное, — несите, тогда и поговорим. Сейчас же — всего хорошего!

Ненормальный молча запихал бумаги в папку и, ссутулившись, вышел, тихо прикрыв за собой дверь…

Во второй раз он появился дней через десять.

— Позволите? — В дверь просунулась его голова.

— Отчего же нет? Входите… раз пришли. — Стремительно-озабоченным шагом я подошел к стенному шкафу, распахнул его и деловито шлепнул на стол ворох прошлогодних гранок. — Только прошу меня извинить. Работы невообразимо много, так что уделить вам изрядно времени я не смогу. Что у вас сегодня?

— П-п-пьеса, — подавленно прошептал графоман.

— Послушайте, дорогой мой, — взвился я, — мы пьесы не печатаем. Неужели вы дума… — я запнулся, уязвленный его убитым видом и махнул рукой. — А-а… Впрочем, давайте!

Я вырвал из рук графомана пачку и вздрогнул, позеленел, взвыл…

Страница, которая лежала сверху, начиналась так: «ДЖдше дббвлущ? 5%оар щ—.шу97 = лкьылоу? + % №унгкодалкшщухэ!»

Легко понять, что я не сдержался.