В том-то и дело, что не девятикомнатная и не двухэтажная! Был здесь и банкетный двухсветный зал с хрустальными люстрами и мозаичным паркетом, и спальня-будуар а-ля Людовик XVIII, и кабинет красного дерева, и бильярдная, и кегельбанная, и каминная, и музыкальный салон с концертной электронной аппаратурой, и сауна с бассейном, и спортивный зал с пятисотметровой тарлановой дорожкой, велотреком и площадкой для гольфа, был камерный театр и видеотека, и зимний сад, и — отдельно — оранжерея с тропическими растениями, и кинозал, и бар на тридцать мест, и эстрада для варьете с раздевалкой для девочек, и анабиозная, где криогенная аппаратура поддерживала глубокий сон пятидесяти восьми женщин разного возраста и национальностей, отобранных Игоряшей для песен и игр. И даже дворницкая, где, конечно, никаких дворников не было, а было оборудование для подзарядки кибернетических автоматов, выполненных в виде безупречных и остроумных лакеев: прообразом для программы послужил гениальный Дживз из произведений Пелема Гренвилла Вудхауса.

Из гардеробной вниз — неявно минуя восемь этажей кооператива — вел индивидуальный лифт, имевший выход в подземном гараже, что разместился на надежной глубине под всеми городскими коммуникациями. Здесь тоже была своя причуда. Игоряша никоим образом не желал походить на соседа по площадке — директора ресторана «Богема» Сидора Ипатьевича Дыбина, который держал выезд из «мерседеса» и «вольво» позапрошлогодних моделей и нуворишски шиковал, гоняя на них по Москве и Московской области. Когда Сидор Ипатьевич по мартовскому гололеду как-то побил «мерседес», налетев на «бьюик» председателя районного отделения Добровольного общества содействия автомобилизму, атлетизму и обороту фондов, он испытал нервический шок и месяц постился, оплакивая машину.

Игоряша на словах лицемерно сочувствовал Дыбину, но в душе ликовал, ибо терпеть не мог разбавленного сока. Что же касается машин, то он сам владел «кадиллаком», «линкольн-континенталем», спортивным «мазератти» и «шевроле-импалой», однако не дразнил городскую публику и не раскатывал по улицам в вызывающих лимузинах. Для автомобильных радостей Игоряша располагал отличной подземной шоссейной сетью: многорядные, освещенные ртутными светильниками и оснащенные принудительной вентиляцией трассы шли и под «Золотым Кольцом России», и в крымском направлении, и под минским шоссе, и под Байкало-Амурской магистралью. Во многих местах на трассах стояли бензиновые колонки. Для простоты они размещались под городами, начинающимися на букву Т (Т — значит топливо): Торжок, Трускавец, Тара, Тында и так далее. На поверхность Игоряша выезжал только в отечественных машинах, всегда имея под рукой «Волгу»-универсал или «Ладу».

Но вернемся к книгам. Неужели Игоряша прочитал все 500 тысяч томов своей библиотеки? И может ли такое быть, чтобы он пятнадцать языков? В принципе приобрести подобные было для Игоряши сущим пустяком — хватило бы нескольких регистров биомодулей, — но… тем не менее он такой возможностью не воспользовался. Во-первых, у Игоряши были свои представления об эрудиции, а во-вторых, он прекрасно понимал, что книга в современную эпоху перестает быть средством массовой, научной и технической информации, превращаясь в символ роскоши и становясь объектом созерцательного почитания. Обозревая бесконечные полки своей библиотеки, Игоряша видел не коленкоровые или ледериновые, или кожимитовые, или картонные корешки, а ряды, условно говоря, золотых слитков, где буковки, слагающиеся в фамилии авторов, претерпевали любопытную математическую метаморфозу: они обращались в абстрактные индексы, лишенные семантической значимости.