Как говорил Имхотеп из фильма «Мумия», смерть — только начало. Как говорил Питер Пэн, смерть — тоже приключение. И эти мысли кажутся мне куда глубже, чем популярные вариации советов на тему «Смерть — это художественный прием». Точнее, теоретически с этим согласиться можно, но тогда этот прием один из сложнейших.

Когда мы пишем о войнах, массовые жертвы в тексте неизбежны и даже желательны. Но суть не только в том, как мы показываем смерть, но и в том, кто погибает. «Хорошим тоном» считается потерять кого-нибудь из главных героев, чтобы точно жизнь медом не казалась. Перед глазами, конечно же, сразу возникают болезненные, а потому прекрасные примеры из «Темной Башни» Кинга и «А зори здесь тихие…» Васильева… (а кто-то и мои «Отравленные земли» вспомнит). Но убивать кого-то только ради «катарсиса» не всегда лучший способ его достичь.

Кинг и Васильев создали героям (близким, живым, чудесно прописанным) ситуации, из которых у тех просто не было шанса выбраться живыми. Это вопросы художественной правды: иногда смерть неизбежна, о чем автор знает с самого начала и, как ему ни больно, не может написать иначе. Такова либо логика сюжета, либо виток завершающегося пути героя. Мы полюбим его, и мы его потеряем. Примерно так писала «Отравленные земли» я. А вот в другом моем романе, в «Серебряной клятве», у персонажей, как ни крути, был шанс выбраться или получить помощь свыше. О том, как они страдали, и о том, что, пожалуй, это оказалось хуже смерти, говорить не буду. Это снова в тему того, что можно положить на чашу эмоциональных весов любого текста: кишки проходного парня, намотанные на елку вместо гирлянды, или ночь, которую один центральный герой, уже полюбившийся читателям, проводит у постели другого — находящегося при смерти любимого друга. Даже если тот выживет.

Все просто: смерть не обязательный прием, а только один из равнозначных сценариев. Каким бы ярким ни был ваш герой, каким бы «катарсисом» ни могла стать для читателя его гибель… если его путь не завершен, если у него есть что-то впереди, если читателю (и вам) есть о чем подумать за кадром в контексте его судьбы и если на спасение есть самый жалкий шанс… не нарушайте законов Вселенной. Не мешайте герою выжить. Возможно, самим нам еще не упал на голову кирпич абсолютно по тем же причинам: мы сказали не все свои слова. И наоборот, если в угоду установке «Читатель, у меня тут все серьезно!» жертвовать незначительными, непроработанными, нераскрытыми героями — даже множеством, особенно множеством! — читатель быстро почувствует себя обманутым и начнет злиться… ну или просто уснет. То же касается и увечий, но, к сожалению, с чуть другого ракурса: как бы ваша любящая авторская сущность ни сопротивлялась, вероятно, судьба готовит их именно кому-то из ваших главных героев или их ближайшего окружения, а не массовке.

И вот нюанс, с которым тоже есть смысл поработать. «Отряд безликой массовки» может быть очень дорог вашему центральному герою. И именно его скорбь и боль помогут читателю понять, как глубока трагедия этих смертей или страданий. Если бы Питер Пэн из романа «Похититель детей» (Джеральд Бром) хоть немного сожалел о своих мальчиках (в каноне Барри он довольно легкомыслен и бессердечен, да, но зачем тогда попытка подбавить ему метаний у Брома?..), может, и я бы сожалела, но он выбрасывает их, как использованные зубочистки. И наоборот, мы видим ужасные смерти девочек из «А зори здесь тихие…», а потом получаем контрольный выстрел скорби от их командира. И если бы даже их персонажи были не живыми-настоящими, а той самой массовкой без лиц, боль Васкова вытянула бы всё.