Время от времени он впадал в дремоту и начинал похрапывать под стук колес уютного экипажа; тогда его дочери приходилось легким толчком будить его. Вот если бы и ей удалось так легко заснуть, мечтательно думала она. Но стоило закрыть глаза, как возникал Эштон. Его образ ежеминутно преследовал ее наяву, а когда все же удавалось задремать, возникал и во сне. Может, она так дорожила неделями, которые прожила с Эштоном, именно потому, что ничего из происходящего с ней ранее просто не помнила? Так или иначе, ее ужасно мучило то, что ни о чем другом, более легком, думать она не может.

На третий день она была как выжатый лимон и переносить эту непрерывную внутреннюю борьбу больше не могла. Она всячески убеждала себя согласиться с тем, что мужчина, сидящий рядом, — ее отец, старалась отбросить мысли о том, что он может ошибаться, повторяла себе вновь и вновь, что она — Ленора. В конце концов, кому лучше знать, как не отцу? И тем не менее, слушая его не вполне трезвую болтовню, она задавалась вопросом: вполне ли он в здравом уме, чтобы ему безоговорочно верить?

Усилием воли она заставила себя зваться Ленорой, но в глубине души ее точили сомнения. Эти сомнения отнимали последние силы, и к тому моменту, когда экипаж, свернув с главной дороги, подкатил к большому дому на берегу, она была вконец измотана и физически, и душевно.

Роберт Сомертон неуклюже соскочил на землю и подал дочери руку. Из дома уже спешила служанка. Ленора оперлась о протянутую руку, но взгляда девушки избегала и сразу двинулась по дорожке к широким ступеням, пристально вглядываясь в красивый фасад двухэтажного дома. Раздвижные двери и окна, симметрично расположенные на обоих этажах, были задернуты темно-зелеными шторами. Между колоннами тянулись широкие перила. На верхнюю веранду вела витая лестница. С Бель Шен не сравнить, но свое обаяние у этого дома было, и она странным образом испытала к нему почти родственное чувство, словно когда-то он уже одаривал ее миром и покоем.

Подведя Ленору к ступеням, улыбчивая служанка сделала книксен. Ленора решила, что та по меньшей мере лет на десять старше ее, но вела она себя бодро и энергично, словно знала секрет вечной молодости. В голубых глазах ее плясали смешинки.

— Меня зовут Мейган, мэм, — объявила она. — Мистер Синклер нанял меня присматривать за домом, если, конечно, вы не против.

— Мистер Синклер? — Ленора удивленно изогнула бровь. — А я и не знала, что мистер Синклер распоряжается этим домом.

Мейган смешалась.

— Но разве ваш муж, мэм, не имеет права заниматься домом, когда вас нет?

Ленора повернулась и взглянула на отца с подозрением. Ее ведь уверяли, что здесь будут жить только они вдвоем да слуги.

Откашлявшись, Роберт поспешил вмешаться в разговор.

— Ленора, Малкольм сказал, что сразу же съедет отсюда, так что не о чем волноваться.

— Надеюсь, что так. — Прозвучало это не очень почтительно, но Леноре вовсе не понравилось, что ее пытаются провести. — Я ведь уже говорила, что мне нужно время, чтобы освоиться. — Произнося эти слова, она подумала: сколько уж раз приходилось повторять их в последнее время. По дороге сюда отец всячески восхвалял Малкольма, словно приучая ее к мысли, что жить ей придется с ним. Пока что у нее не было никакого желания быть его женой, ибо сердце ее все еще принадлежало Эштону; да и долго еще, думала она со страхом, будет ему принадлежать.

— Добро пожаловать, мэм, — мягко сказала Мейган. — Дорога была длинная, и вы, наверное, до смерти устали.

Она открыла дверь, и Ленора вошла. Остановившись на пороге, она дала глазам привыкнуть к полумраку, царящему в холле. Увиденное привело ее в глубокое отчаяние — ясно стало, что здесь ей приходилось нередко бывать. Все здание пересекал длинный коридор. Лестница начиналась у одной стены, а затем, изгибом, устремлялась к противоположной и вела на второй этаж.