Он забрался в ландо и откинулся на спинку сиденья. Хикори хлестнул лошадей, и они двинулись к себе домой, в палатку.

Куда бы Ленора ни направлялась, Эштон оказывался поблизости. Это была изощренная игра, ибо Малкольм скоро обнаружил, что Эштон, как тень, постоянно следует за ними по пятам. Если Ленора оставалась дома, Эштон тоже оставался в своей палатке, используя каждую возможность приблизиться к Леноре, пока Малкольма дома нет. Если она отправлялась с Малкольмом, он двигался вслед, не выпуская их из пределов досягаемости.

Малкольму это изрядно действовало на нервы, но другие от души забавлялись. Мейган за спиной хозяина молчаливо поощряла Эштона, и глаза ее загорались всякий раз, когда она видела, как он следует верхом или в своем ландо за экипажем, в котором едет Ленора. И только когда он далеко заплывал в океан, Мейган испытывала некоторое беспокойство. В эти моменты она скромно отводила глаза, чтобы никто не заподозрил, что она любуется этим великолепным мужским телом.

Даже Роберт Сомертон начал более снисходительно относиться к постоянному присутствию Эштона. Он уже перестал выходить из себя, видя, как тот, собираясь поплавать, выходит из палатки почти нагишом, и иногда даже заходил к нему что-нибудь выпить, хотя чаще всего это был только кофе.

А Ленора от души наслаждалась его близостью. Его неукротимой настойчивостью. Видом его загорелого тела. Может, такие чувства и не пристали благородной леди, но она снова хотела прикоснуться к этим твердым ягодицам, провести пальцами по гибким бедрам, возбудить его своими прикосновениями. С каждым днем сопротивление ее все уменьшалось, и стало ясно, что о Малкольме, как о муже, она и помыслить не может.

Как раз в это время исчезла из виду «Русалка». Малкольм был удивлен, но обрадован. Выходит, люди Эштона покинули его! Но вскоре радужные надежды Малкольма пошли прахом. Там, где еще вчера стояла на якоре «Русалка», появилось мощное океанское судно. Новый корабль, которому отныне предстояло стеречь его, назывался «Серый орел». С борта спустили шлюпку. Помимо гребцов, в ней был капитан корабля и какая-то женщина. Последняя возбудила у Малкольма сильнейшее любопытство. А вдруг она окажется хорошенькой? Тогда Ленора заподозрит неладное и, может, поостынет к этому типу. Малкольм во все глаза вглядывался в эту женщину, пока капитан вел ее к палатке Эштона, но ему пришлось с разочарованием убедиться, что это всего лишь служанка. Ее рыжие волосы были связаны сзади в грубый узел, а темно-серое платье висело на плечах, как на вешалке. Грудь была вовсе незаметна, и, хотя на вид эта женщина была ничего, уколов ревности она ни у кого вызвать не могла. Тем не менее Малкольму было любопытно. Кого-то она ему напоминала, только он не мог вспомнить, кого именно. Впрочем, он не привык вглядываться в таких обшарпанных старух и решил, что, в конце концов, не велика разница — знает он ее или нет.

Эштон вышел поздороваться с гостями и взял расходные книги, которые Сара протянула ему.

— Все в порядке, мистер Уингейт, — продолжала она, довольная, что справилась с поручением.

— Отлично, Сара. Спасибо. Я даже не ожидал, что у вас все так получится.

Сара вспыхнула от удовольствия.

— Мне нравится эта работа, сэр. Она помогает мне забыть.

Эштон криво улыбнулся.

— Иным хочется помнить, другим забыть. Я жду не дождусь того момента, когда Лирин вспомнит.

— А я — когда все забуду... и, может, прощу, хотя вряд ли это получится.

Умудренный годами капитан Мойерс вмешался в беседу:

— Прощать — это значит жить в довольстве, Сара. Нося ненависть в сердце, себе же хуже делаешь.

Эштон слегка нахмурился; ведь и перед ним самим стоит такого рода проблема. Подняв голову, он устремил холодный взгляд на того, кто постоянно донимал его своим присутствием.