– Она очень хорошенькая, – ответила Анника, думая о собственной коллекции кукол, оставшейся дома в Бостоне. Отец обычно привозил ей куклу из каждой своей деловой поездки и даже и сейчас не совсем отказался от этой привычки. Отдавая грубо сделанную куклу назад Бейби, Анника пожалела, что не может подарить ей одну из своих или все сразу, если уж на то пошло.

Шли минуты. Анника и Бейби тихо разговаривали, передавая куклу из рук в руки, и когда Анника в очередной раз посмотрела на Бака, она, к своему разочарованию, увидела, что он уже снова сидит у стола, повернувшись таким образом, что его выбритое лицо, скрытое длинными вьющимися волосами, ей не видно. Бак был занят починкой снегоступов – вплетал тоненькие веточки ясеня в каркас в форме медвежьей лапы и связывал их полосками кожи. Должно быть, он заметил, что она сидит на его кровати, но никак на это не прореагировал. Не зная, стоит ли ей привлекать к себе внимание, Анника продолжала развлекать Бейби.

Однако спустя некоторое время недостаток сна ночью и ощущение тепла от одеял из шкур, в которые она завернулась, как в мягкий кокон, сыграли свою роль – Анника почувствовала ужасную сонливость. Она усиленно таращила глаза, наблюдая за Бейби, которая бормотала какой-то вздор своей кукле, то заворачивая, то разворачивая ее, а потом принялась разглядывать свои новые ботинки и носки. В конце концов сон одолел Аннику. Не заботясь больше о том, что подумает Бак, она перестала бороться со сном и крепко заснула.

Вскоре Бак, несмотря на завывание ветра и потрескивание дров в камине, различил ровное ритмичное дыхание женщины. Он решил не будить ее, поскольку ночью она почти совсем не спала. Он обернулся посмотреть на нее, довольный тем, что может сделать это, не опасаясь встретить яростный взгляд ее голубых глаз.

Она полусидела-полулежала, привалившись к подушкам, сложенным в изголовье кровати. Прядь великолепных светлых шелковистых волос выбилась из узла, завязанного на макушке, и лежала у нее на плече, отражая отблески пламени в камине. У Бака появилось искушение подойти к кровати и потрогать эту прядь, почувствовать на ощупь ее структуру и качество, как сделал бы он с каким-нибудь дорогим мехом. Он взглянул на свои мозолистые руки и, сжав их в кулаки, прижал к бедрам.

У него не было права прикасаться к ней. Никакого права. Но ему очень хотелось.

Господи, как же ему хотелось это сделать. Однако признание этого перед самим собой мало чем ему помогло.

Бак встал и подошел к камину. Стараясь не потревожить Аннику, он подложил в огонь еще одно полено. Покончив с этим, повернулся и, опершись одной рукой о каминную доску, снова принялся рассматривать лежавшую на его кровати женщину.

У нее была безупречная кожа, щеки порозовели от холода. Густые ресницы медового цвета полукружьями лежали на золотистых щеках, губы, слегка приоткрытые во сне, были свежими и соблазнительными. Бак спросил себя, не грех ли это с его стороны – воспользоваться случаем и разглядеть ее, когда она об этом и не подозревала. Анника Сторм пришла бы в ярость, знай она, что он ее рассматривает, в этом Бак нисколько не сомневался. Но она спала, а мужчина в конце концов может делать в собственном доме все, что захочет – в пределах разумного, конечно.

Его взгляд вернулся к лицу Анники, потом скользнул по длинной, гладкой, как шелк, шее к скромно застегнутому воротнику шерстяного жакета от дорожного шоколадного цвета костюма, который она надела поверх ночных рубашек. Бак подавил улыбку, подумав, сколько же на ней всего надето, но тут же нахмурился, вспомнив, как ее юбка едва не загорелась, когда Анника подошла слишком близко к огню. Неужели она и в самом деле такая беспомощная, какой кажется, спросил себя Бак. Если он собирался доставить ее в Бастид-Хил к брату в целости и сохранности, ему придется следить за ней в оба.

Рука Анники лежала на подушке. Бак снова обратил внимание на ее руки – красивой формы с длинными изящными пальцами, гладкие, не испорченные тяжелой работой.