– Садись, – сказал официант. – Вот прямо во главе стола и приземляйся. Если дернешься, на меня не обижайся. На этот случай есть только одна инструкция: пуля в башку – и привет родителям.

– А ты что, в кабаке подрабатываешь? И еще здесь крутишься? Как бы на двух работах?

– Не умничай, – огрызнулся официант. – Менты вроде тебя плохо кончают. Даже не представляешь, насколько плохо.

Охранник расстегнул подплечную кобуру и устроился в кресле возле двери. Девяткин коротал время, разглядывая, как в камине догорают, покрываясь слоем пепла, сосновые поленья. Наручники натерли красно-синие полосы на запястьях. Хотелось курить, хотелось пить, хотелось набить морду охраннику.

Он встрепенулся, когда в коридоре послышался цокот женских каблуков. В комнату вошла особа лет сорока, одетая в серый дорожный костюм. Юбку до колен и приталенный пиджак дополняла ярко-голубая блузка. На лацкане пиджака маленькая золотая брошь, похожая на паучка. Женщина махнула охраннику рукой, чтобы не вскакивал со стула. Подошла к огромному деревянному глобусу, стоявшему на передвижной подставке у окна, откинула крышку и стала разглядывать бутылки, хранившиеся внутри. Выбрала немецкое красное вино, наполнила стакан почти до краев, сделала большой глоток.

– А зачем его притащили сюда? И почему этот… – пощелкала она пальцами, подбирая нужные слова. Но на языке, видимо, вертелась только нецензурная брань. – Почему этот субъект сидит в присутствии женщины?

Она посмотрела на Девяткина без малейшего интереса, брезгливо выпятила нижнюю губу, словно увидела перед собой грязного оборванца из тех, кто питается отбросами и ночует на помойке. Охранник пожал плечами. Дама не в настроении, на язык острая и жалуется супругу на любой пустяк. Не хотелось нарываться на неприятности. Поэтому он привстал с кресла и отчеканил:

– Не могу знать. Николай Макарович приказал доставить. И сказал, чтобы он здесь посидел, в столовой.

– Странно. Кажется, это наш дом, а не скотобойня, – сказала женщина и снова приложилась к стакану. – Впрочем, дом уже не наш, он продан. И вишневый сад вырублен. Хотя все это не важно. Мы уезжаем – вот главное. Николай Макарович когда вернется?

– Обещал с минуты на минуту, – отрапортовал охранник Вася.

– Странная у него манера появилась. Припрет какого-то хрена собачьего, посадит за обеденный стол, будто другого места нет, в подвале или еще где, а я должна нервничать. Господи, когда все это кончится? Нет, Лихно уже не переделать. Таким и останется до конца жизни. Почему я должна смотреть на этот жуткий бардак? Господи, дай мне силы…

Женщина торопливо допила вино, не заметив, как большая капля ярко-красной жидкости упала на воротник блузки, закрыла бар и стремительно вышла из комнаты. Охранник перевел дух: кажется, эту особу он побаивался.

– Курите. Сам я сроду к сигаретам не притрагивался, но всегда носил с собой пачку дешевого курева. Подследственные во время допросов просили только об одном: дайте покурить. Я никогда не отказывал. Так быстрее найдешь общий язык с человеком. Да и мои помощники все курили. Иногда допросы растягивались на сутки и дольше. Это была тяжелая работа. Физически тяжелая. Я работал и плавал в табачном дыму. С годами привык.

Девяткин закурил, в голове приятно зашумело.

– У меня утром самолет, – продолжал Лихно. – Улетаю за границу вместе с супругой. Вещи собраны, да у меня этих вещей – всего-то половина дорожной сумки. А заснуть не смогу без снотворного. Принимать его не хочу и не буду. Потом встаешь с дурной головой. Поэтому мы поступим так: скоротаем время за разговором. Не возражаете?

– Разумеется, возражаю, – улыбнулся Девяткин.