И тут Клыка осенило: от Иванцова или кого-то из его друзей в Москве. Точно! Иванцов своим корешам позвонил, а корешам из прокуратуры или ментуры, конечно, шибко западло было самим заводить бухгалтерию, как говорится, по официальным каналам. На фига? Если есть знакомые, в данный момент не сидящие и не хотящие сесть в будущем, то почему бы их не попросить? И наверняка если бывший однокашник Веры проходил по криминалам, то его одним из первых побеспокоили. Ведь если Иванцов просек, что иконку утаранили в Москву, то постарался тут же узнать, к кому могут постучаться в дверь две паскудные девочки и очень нехороший мальчик. Хорошо еще, что Вера телефон Инны вспомнила, а не этого Теши. Правда, одно «но» оставалось. Случайно Геша оказался поблизости от дома Инны или нет? Вряд ли случайно. Наверняка догадались взять на прослушивание телефоны всех Вериных однокашников, живущих в Москве. Правда, так быстро это мог организовать только КГБ или что там еще… В общем, Вера засветилась. Гешу проинформировали, и он отправился к Инне на прикидку.

Как было на самом деле, Клык не знал, но ему очень не хотелось, чтобы Вера оказалась стукачкой. Очень не хотелось. Сам велел ей звонить, себя и ругать надо.

С другой стороны, а куда деться было? Сразу топать на Новостроечный? Кто ж знал, что там все обойдется… К тому же обошлось или нет, это еще вопрос. Очень даже могло быть, что сейчас, покуда Клык отдыхал тут, на природе, его уже продавали со всеми потрохами. Прежде всего с нычкой. Может быть, тем, кто на Веру нападал, а может — Иванцову. Небось, и еще покупатели могли найтись. Теперь уже ничего исправить было нельзя. Влипли. Нычки нет, компромата нет и автомата тоже — все забрали. Заперли в симпатичную клетку, приставил! сторожей — и чего теперь решать, думать и гадать" Придут и скажут: «Усе, Клыкуша, приплыл! Народ решил, что ты народу не нужен. Пора мочить».

Невесело. Стоило бегать и рыпаться, чтоб гак и не убежать! Одна маленькая надежда, что Цезарь шибко уважал покойного Курбаши и после его смерти не будет сукой. К сожалению, прежний опыт подсказывал: такие чудеса не часто случаются. Скорее всего небольшая задержка в отправке к великим предкам происходит от желания как следует оценить иконку, а самое главное — это Клык так подозревал — поторговаться с Иванцовым из-за бумажек. Конечно, про-дешевить-то никому не хочется. Иванцову тоже. И если Цезарю, похоже, в принципе наплевать на Клыка, то прокурор не успокоится до тех пор, пока не увидит Петра Петровича в гробу, пусть даже и без белых тапочек. Потому что Клык ему нужен только мертвый, каким он должен был стать еще пару недель назад. То есть, конечно, он и от живого не откажется, не только затем, чтоб привести Клыка в исполнение. Может быть, по всем правилам, а может, и так, без всяких ненужных формальностей. Точнее, именно так и никак иначе, потому что на расстрел Клыка уже все оформлено и поди-ка уже есть акт и о кремировании в какой-нибудь подходящей кочегарке.

Конечно, здесь все-таки лучше, чем в камере смертников. Там нет ни бабы, которая здесь имеется, ни видака, ни бара. Но суть ожидания та же. Когда придут и с чем придут. Тогда, правда, нычка грела душу. Она еще лежала нетронутая, как девушка, на островке в Черном болоте. И куча народу еще была жива, не зная, что из-за этого финта с малявой для Черного, написанной Клыком-смертуганом, шмер-духа наедет на них гораздо раньше, чем на нею — юридического покойника. Мало того, что Клык лично замочил троих иванцовских холуев на болоте и пару омоновцев по ходу беготни. Верка, вот эта самая непонятная баба, которая сейчас лежит в отключке, превратилась из тихой домашней скромницы, прямо-таки созданной для семейной жизни, в убийцу. И бесстыдство из нее поперло. Видно, жило все это в ней, как в темнице, а Клык пришел и на волю выпустил.