– Апостолы тоже претендуют на звание ученых, – вставил Теремон. Биней и Ширин повернулись к нему. – На прошлой неделе, как раз перед началом дождей, я беседовал с одним из их предводителей. Надеялся увидеть Мондиора, но попал к некоему Фолимуну 66-му, их секретарю по связям с общественностью – очень ловкий, очень умный, очень привлекательный человек. Он полчаса втолковывал мне, что Апостолы обладают строго научными доказательствами того, что 19 тептара будущего года все солнца закатятся, мы погрузимся во Тьму и все до одного спятим с ума.

– Весь мир превратится в большой Таинственный Туннель, да? – весело сказал Ширин. – Этак у нас никаких психиатрических клиник не хватит, знаете ли. И психиатров тоже. Впрочем психиатры ведь тоже свихнутся.

– А что, они еще не все свихнулись? – ввернул Биней.

– И то верно.

– Всеобщее безумие – еще не самое худшее, – сказал Теремон. – Если верить Фолимуну, все небо покроется какими-то Звездами, которые воспламенят и сожгут наш мир. И мы обезумевшей толпой будем бродить по своим пылающим городам. Хвала небу, это всего лишь бред Мондиора.

– А вдруг нет? – внезапно отрезвел Ширин, и его, круглое лицо вытянулось. – Вдруг в этом что-то есть?

– Что за слова, – сказал Биней. – Пожалуй, по этому поводу следует выпить еще.

– Ты еще не допил того, что у тебя в стакане.

– Велика важность! Все равно надо выпить еще – потом. Официант! Официант!

Глава 14

Атор 77-й чувствовал, как усталость накатывает на него мерцающими волнами. Он потерял уже всякое представление о времени. Неужели он вправду просидел за столом шестнадцать часов подряд? И вчера тоже. И позавчера…

Так, во всяком случае, утверждала Наилда. Атор только что говорил с ней по видеофону, и у жены был измученный, явно обеспокоенный вид.

– Ты не хочешь пойти домой отдохнуть, Атор? Ты пропадаешь там практически круглые сутки.

– Разве?

– Ты ведь уже не молоденький.

– Но и не дряхлый старец, Наилда. А эта работа меня бодрит. После десяти лет подписывания бюджетных ведомостей и чтения чужих докладов я наконец-то занялся настоящим делом – и счастлив.

– Но тебе в твоем возрасте совсем не обязательно заниматься наукой, – еще больше обеспокоилась Наилда. – Ты уже составил себе имя, Атор.

– Ты так думаешь?

– Твое имя навеки останется в истории астрономии.

– Покрытое позором, – со злостью бросил Атор.

– Я тебя не понимаю…

– Не волнуйся за меня, Наилда. Я не собираюсь помирать за столом, уверяю тебя. Работа сделала меня снова молодым. И завершить эту работу никто, кроме меня, не может. Если это звучит самоуверенно – ничего не поделаешь, мне абсолютно необходимо…

– Да, конечно, – вздохнула она. – Только не перенапрягайся, Атор. Это все, о чем я прошу.

Не перенапрягся ли я в самом деле, спросил себя Атор? Да, конечно, так и есть. Но иначе не получается. Таким делом нельзя заниматься наполовину, ему надо посвящать себя целиком. Создавая теорию всемирного тяготения, он работал по шестнадцать, по восемнадцать, по двадцать четыре часа в сутки целыми месяцами, засыпал ненадолго, лишь когда не мог больше выдержать, и просыпался свежим и готовым к труду, с головой, полной уравнений, которые не успел решить перед сном.

Но тогда ему было всего тридцать пять, а теперь уже семьдесят. С возрастом не поспоришь. Голова болела, в горле пересохло, в груди стучало, как молотом.