Ли был рад тому, что игра была для него была естественна, как дыхание, потому что его ум был в смятении.

Ли невыносимо было видеть ее с Хэммарфилдом и с гольфистом. Она была одета в узкое черное шелковое платье, перепоясанное в талии. Шелк изящно облегал ее формы, а когда она танцевала… когда она двигалась… она была такой подвижной, такой гибкой и прекрасной.

И соблазнительной, как роза в полном цвету.

«Не надо смотреть на нее», — подумал Ли. Игра на ударных — это как дыхание, но барабаны сами по себе звучать не будут. И хотя он исполнял эту песню в сотый раз, в таких условиях…

Он не мог оторвать от Брин глаз. И не мог удержать свое раздражение, от которого его сердце было готово взорваться и разлететься тысячами искр. Она смеялась, болтая с гольфистом. Смеялась… и ее глаза радостно сияли.

«Она не твоя собственность», — резко одернул себя Ли.

Но он не мог отделаться от чувства, будто в какой-то мере это было именно так. Потому что он был от нее в совершенном восторге. Ночью в его объятиях она была обнаженным шелковистым волшебством. Видеть, как другой мужчина прикасается к ней… подобным образом.

От всего этого нетрудно было превратиться в дикаря, хотел он того или нет.

Под белой, в рюшах, рубашкой его бицепсы напряглись и вздулись, он допел последние слова песни и закончил ее раскатистой, постепенно затухающей дробью.

Он едва ли расслышал аплодисменты. Нелепо было соглашаться на это выступление. Похоже, ничего полезного сегодня вечером узнать не удастся.

А чего он ожидал?

Чего-то… чего-то, что должно было произойти.

Но ничего не случилось. Кроме того, что его нервы были напряжены до того предела, за которым он уже не мог управлять собой.

— Хэммарфилд интересовался фотографиями, — сказала Брин, когда Ли завел машину.

Было поздно, в отеле оставались только уборщики. А Ли упорно молчал с того самого момента, как она встретила его за кулисами, когда члены его группы собирали свои инструменты.

Ли смотрел на дорогу и в ответ только хмыкнул.

— Ли, ты меня слушаешь? Хэммарфилд спрашивал меня о фотографиях.

— Я слышал. О чем еще он тебя там спрашивал?

— Что? — пролепетала Брин, сбитая с толку враждебностью, которая слышалась в его вопросе.

Он мельком взглянул на нее, потом снова обратился к дороге.

— Я спросил, о чем еще он говорил.

Брин пожала плечами, все еще не понимая, что за зловещие чувства кипят в его душе, но чувствуя, что придется, тем не менее, защищаться.

— Я не помню.

— Понимаю. Трудно расслышать что-то, когда танцуешь так близко.

— Так близко? Это была не моя идея.

— Ага. Не могла ты его чуть-чуть отодвинуть, а?

— Я пыталась!

— Не смеши меня. Когда ты действительно хочешь оттолкнуть человека, у тебя это очень здорово получается. А этот гольфист — что у тебя с ним?

— Майк Уинфельд?

— Так его зовут?

Брин почувствовала, что разозлена не меньше, чем он.

— Послушай, Ли, я не знаю, что у тебя сегодня были за проблемы, но я не намерена сидеть здесь и выслушивать твои грубости. Играть на этом обеде — это была твоя идея, и ты сам предложил нам с Барбарой туда пойти. Ты настаивал, чтобы я что-нибудь разузнала от Хэммарфилда. Ты…

Брин осеклась, решив не переходить на грубость. Но она была в ярости. Этот вечер с самого начала был невероятно напряженным, а сейчас Ли еще и нападает на нее за то, что сам учинил.

— Ты ублюдок! — выругалась она, нарушив свое благое намерение.