Гарбуза неожиданно поддержал молчавший до этого Антон Николаевич:

— Ты, Иван Епифанович, не ершись, не те времена. К тебе человек по делу пришел, а ты тут начинаешь...

— Да я что? — еще больше стушевался Рускович. — Я же ничего... Я...

Гарбуз решил воспользоваться его растерянностью и задал вопрос в лоб:

— Иван Епифанович, как фамилия заключенного, которого вы незадолго до того, как милиция взяла тюрьму под свой контроль, перевели из политического отделения в уголовное?

От него не ускользнуло, как сжался Рускович, как бросил испепеляющий взгляд на бывшего подчиненного.

— Они все знают, Епифаныч, — невинно проговорил Антон Николаевич, — так что не таись. Нас с тобой за это не осудят — некому. Их превосходительства, как мыши, по щелям разбежались.

Гарбуз требовательно повторил вопрос:

— Итак, его фамилия?

Рускович теперь уже почти навытяжку стоял перед Гарбузом и мямлил:

— Да, действительно, по указанию начальника тюрьмы и каких-то двух господ, по-моему, из жандармерии, мы перевели одного заключенного из политических в блок уголовников. Но вот как его фамилия?.. Ей-богу, не могу вспомнить.

— Не можете? — Гарбуз встал. — Что ж, придется вас посадить в одну из камер, из которой вы по приказу тех же господ выпустили уголовников. Авось вернется память.

Тут Рускович окончательно струсил. Он беспомощно посмотрел на Антона Николаевича и обреченным голосом сказал:

— Венчиков его фамилия. А вот имени и отчества хоть убейте — не помню.

— С какой целью его перевели туда?

— Не могу знать. Мы люди маленькие, что начальство прикажет — исполняем. Рассуждать, для чего что делается, нам не положено.

Снова вмешался Антон Николаевич:

— Слушай, Епифаныч, а куда девалась картотека содержавшихся в тюрьме людей?

— Тебе-то она зачем?

— Да не мне, а новой власти она нужна. Пойми, опасные преступники на свободе оказались. Они же могут и нас с тобой ограбить, а то и убить.

Рускович посмотрел на Гарбуза:

— Ей-богу, не знаю. Об этом надо спросить у начальника тюрьмы.

— Как выглядел Венчиков?

Приметы загадочного «политического» Рускович перечислял охотно и даже профессионально, не пытаясь, судя по всему, хитрить: видимо, понимал, что Антон Николаевич может уличить его во лжи.

— Что ж, спасибо и на этом, — сказал наконец Гарбуз.

Когда дом Русковича остался за углом, он остановился и протянул руку спутнику:

— А вот вам, Антон Николаевич, я очень благодарен.

— Ну что вы, не за что, — смущенно пробормотал тот.

— Нет-нет, вы нам здорово помогли. Но будет еще к вам просьба, Антон Николаевич: если что-нибудь узнаете об этом Венчикове или о его дружках, а также о картотеке — не сочтите за труд сообщить нам.

— Да-да, непременно. — Бывший надзиратель не скрывал радости. — Вам тоже премного благодарен... за доверие.

ЗАБОТ ПРИБЫВАЕТ

Через полчаса Гарбуз был в штабе милиции и докладывал Михайлову о результатах своего визита к Русковичу. Михайлов перебирал в руках какие-то листки (Гарбуз узнал почерк Щербина и догадался, что это показания жены полковника Гриденберга) и молчал, потом, задумчиво постукивая костяшками пальцев по столу, заговорил:

— Значит, о твоем Венчике... Как мы и предполагали, наши временные политические союзники задумали и, к сожалению, уже осуществляют еще одну пакостную провокацию. Я сейчас иду на встречу с Онищуком. Попрошу его по возможности выяснить, кто руководит этим Венчиковым. Затем уже вечером, в семь часов, у меня встреча с Алимовым и Шяштокасом. Им, думаю, есть смысл поинтересоваться цыганами, о которых рассказала Гриденберг.