— Хм, — сказал, посмотрев им вслед, Кобль, — тут что-то неладное; она из него просто веревки вьет!

Между тем, в сущности, у Могги не было никакого поручения, и ей пришлось придумать, что Ванслиперкену приказано принять без рассуждения в качестве пассажира лицо, которое, быть может, явится к нему на судно переодетым, хотя бы он даже и узнал, что это лицо не то, за кого он себя выдает, — не то…

— Не то? — переспросил Ванслиперкен.

— Вас вздернут на виселицу! — досказала Могги, уходя и затворяя за собой дверь.

— Если меня, то и других, не все ли равно? — проговорил Ванслиперкен и, выпив еще настойки, одетый упал на кровать, бормоча сквозь сон, что Костлявый, наконец, все-таки убит.

Могги, вернувшись к себе, застала своего больного тоже крепко спящим и не стала его тревожить, а только часов около четырех утра разбудила его, осторожно довезла до пристани, усадила в лодку, и когда лодка подошла к куттеру, на котором ожидали их прибытия, осторожно высадила его. Там больного уложили в заранее приготовленную для него постель, а Могги поспешно вернулась на берег. Ванслиперкен находился в совершенно бесчувственном состоянии от сильного опьянения, а на рассвете капрал с трудом разбудил его, когда судно должно было сняться с якоря.

— Костлявый не вернулся, сэр! — доложил капрал.

— Полагаю, что он дезертировал, этот негодяй; все время ожидал от него этого! Во всяком случае это не большая потеря, лентяй и негодяй, больше ничего! — сказал лейтенант и вышел на палубу в сопровождении бесхвостого Снарлейиоу.

На третьи сутки поутру к нему вошел капрал с перепуганным и растерянным лицом.

— Мингер, весь экипаж находится в волнении, готовится общее возмущение! — начал он.

— Возмущение! Почему? Что такое случилось?

— Люди говорят, что видели вчера дух Костлявого у бугшприта, с большою раной на голове и с окровавленным лицом, и он сказал Шорту, что вы дали деньги какой-то старой женщине, которая молотом убила его!

Теперь уже Ванслиперкен не сомневался, что экипажу было какое-нибудь сверхъестественное видение. Колени у него задрожали, и он почувствовал, что ему делается дурно.

— Ах, Боже, Боже! Капрал, мне дурно… воды… Бога ради, дайте воды!.. Я — великий грешник… Да, да! — и он рукой сделал знак, что желает остаться один.

— Нет, все это ложь! Чистая ложь! — воскликнул он, выпив большой стакан настойки для подкрепления сил.

— Да и что мне за дело, не я его убил! — утешал себя Ванслиперкен.

Под вечер лейтенант вышел наверх; погода стояла тихая, прекрасная. Было начало июня, и Ванслиперкен в глубоком раздумье расхаживал по палубе. Солнце уже село, матросы группами стояли на баке, перешептываясь между собой. Ванслиперкен временами тревожно поглядывал на них. Вдруг впереди раздался громкий крик; все матросы разом устремились к корме. У лейтенанта замерло сердце; он подумал, что они восстали и хотят схватить его, но нет, — они одни за другими миновали его, восклицая:

— Господи Боже мой! Боже, милостив буди к нам!

— Ah mein Gott! — вскрикнул Янсен и с разбега наткнулся на лейтенанта, опрокинув его.

— Что? Что такое случилось? — спрашивал Ванслиперкен, поднимаясь на ноги.

— Смотрите, сэр! Видите его? — сказал Кобль задыхающимся голосом, указывая на Костлявого, казавшегося настоящим привидением при бледном свете луны. На голове у него не было повязки; лицо было бледно и измучено, а в руках он держал молот. Он медленно подвигался вперед.