— Будет больно, — предупредила она.

— Очень?

— До жути, но всего секунду.

— Хорошо.

Роза пристально на него посмотрела и облизнула губы. Джо только сейчас подметил, что бледно-каряя радужка ее глаз испещрена золотистыми и зелеными крапинками. А потом Роза вдруг выгнула ему руку в одну сторону, а палец в другую и, до локтя опаляя его руку мгновенными прожилками молнии и огня, поставила сустав на место.

— Уф-ф.

— Больно?

Джо помотал головой, но по щекам его сбегали слезы.

— Вот так-то, — сказала Роза. — У меня уже был билет на «Бернардо» из Нью-Йорка в Картахену. На двадцать пятое марта 1939 года. А двадцать третьего вдруг умерла моя мачеха. Отец был страшно угнетен. Я отложила отплытие на неделю. А двадцать первого числа фашисты взяли Мадрид.

Джо припомнил падение Мадрида. Она произошло через две недели после недооцененного, проигнорированного падения Праги.

— Ты была разочарована?

— Раздавлена. — Роза склонила голову набок, словно прислушиваясь к эху только что произнесенного слова. Один завиток высвободился из-под заколки и упал ей на щеку. Она раздраженно отбросила его в сторону. — А хочешь еще кое-что узнать? Я испытала облегчение. Какая трусость, правда?

— Я так не думаю.

— Да? А я думаю. Я страшная трусиха. Вот почему я все время отваживаюсь делать то, что делать боюсь.

Джо уже о чем-то таком догадывался.

— Например?

— Например, привожу тебя в мою комнату.

Несомненно, это был момент, чтобы ее поцеловать.

Но теперь уже Джо сделался страшным трусом. Он нагнулся и здоровой рукой принялся перебирать стопку рисунков у кровати.

— Очень хорошо, — вскоре сказал Джо. Манера письма Розы казалась поспешной и нетерпеливой, но ее портреты — термин «натюрморты» здесь не подходил — различных продуктов, консервов, а также периодической куриной ножки или отбивной из молодого барашка были одновременно причудливыми, вызывающими преклонение и страх. Кроме того, она умудрялась идеально передавать предметы, не тратя слишком много времени на детали. Линия Розы была очень сильна; она рисовала не хуже Джо, а может, даже и лучше. Однако особых усилий Роза в своей работе не прилагала. Слой краски был полосатым, пятнистым, утыканным частичками грязи и щетинками; края рисунков часто бывали оставлены неотделанными или вообще пустыми; где у Розы не получалось сделать как следует, она просто яростными, раздраженными мазками вымарывала этот фрагмент. — Я почти чую их залах. А что за убийство?

— Убийство?

— Ты сказала, что произошло убийство.

— Ах, да. Кэдди Хорслип. Она была не то светской дамой, не то дебютанткой, не то… короче, моего двоюродного прадедушку за это повесили. Мозеса Эспинозу. В то время, годах в шестидесятых прошлого века, это стало колоссальным событием. — Тут Роза заметила, что все еще держит Джо за руку, и отпустила. — Вот. Палец как новенький. У тебя есть сигарета?

Джо дал ей прикурить. Роза продолжала сидеть перед ним на корточках, и что-то в такой расстановке его возбуждало. Джо чувствовал себя раненым солдатом, приятно проводящим время в полевом госпитале с прелестной американской медсестрой.

— Он был лепидоптеристом, этот Мозес.

— Кем?

— Изучал мотыльков.

— А.

— Он усыпил ее эфиром и убил булавкой. По крайней мере, так говорит мой отец. Наверняка врет. Я сделала про это сонник.

— Булавкой, — повторил Джо. — Ну и ну. — Он помахал пальцем. — По-моему, все хорошо. Ты его вылечила.