Удивительная особенность фокусника Бернарда Корнблюма, про которую нередко вспоминал Джо, заключалась в том, что он верил в магию. Но не в так называемую магию свеч, пентаграмм и крыльев летучих мышей. Не в кухонное колдовство славянских бабок с их травниками и обрезками ногтей с мизинца слепой девственницы, завязанными в мешочек из козьей шкуры. Не в астрологию, теософию, хиромантию, «волшебную лозу», спиритические сеансы, плачущие статуи, оборотней и прочие «чудеса». Все это Корнблюм расценивал как весьма деструктивный обман, совершенно отличный от той марки иллюзий, которые производил он сам, чей успех в конечном итоге увеличивался пропорционально возрастанию среди публики четкого и постоянного осознания того, что, несмотря на всю бдительность, ее все равно обманут. Нет, Корнблюма околдовывала безличная магия жизни. Старый фокусник поражался, читая в журнале про рыбу, способную маскироваться под любой из семи разных видов донной поверхности. Или узнавая из выпуска новостей о том, что ученые обнаружили умирающую звезду, длины волны излучения которой в мегациклах приблизительно равнялась числу «пи». В царстве людских занятий такой тип волшебства часто, хотя и не всегда бывал делом печальным — порой красивым, порой жестоким. Здесь обычный инвентарь составляли проявления иронии, совпадения и единственные подлинные чудеса: те, что обнаруживаются, безошибочные и неопровержимые, лишь в ретроспективе.

На стройном стволе молодого клена, растущего из своей клетки на западной стороне Юнион-сквер, сидел гигантский мотылек — ночная бабочка. Отдыхая от ночных прогулок, бабочка слегка помахивала крыльями — не без определенной томности, точно дама с веером. Радужно-зеленые крылья с желтоватым отливом казались не меньше шелковой сумочки той томной дамы. Когда разведенные по сторонам крылья бабочки в очередной раз начинали пульсировать, женщина в клетчатом пальто к удовольствию всех остальных взвизгивала и отпрыгивала назад.

— Что это за бабочка? — спросил Джо у ближайшего мужчины.

— Вон тот парень говорит, что она зовется луной. — Мужчина кивнул в сторону тучного, банкирского вида малого в тирольской шляпе с зеленым, точно крыло бабочки, пером. Малый ближе всех остальных стоял к дереву и сидящей на нем бабочке.

— Да, это верно, — до странности грустным голосом подтвердил солидный мужчина. — Лунная бабочка. В детстве я их нередко видел. В парке Маунт-Моррис. — И он протянул пухлую руку в желтой перчатке свиной кожи к печально бьющемуся сердцу своего детского воспоминания.

— Роза, — едва слышно вымолвил Джо. И тут, подобно двусмысленному тропу надежды, бабочка с ясно различимым шуршанием снялась с дерева, закувыркалась в утреннем небе и направилась куда-то в сторону Флэтирон-билдинг.

13

Сколько всего было написано и спето про яркие огни и танцевальные залы Империума — этого поистине ослепительного города! — про его ночные клубы и джазовые оркестры, его авеню неона и хромировки, а еще про его шикарные отели с чайными садами на крышах, увешанными в летнее время бумажными фонариками. Но сегодня, стальным осенним днем, нашей целью станет место, далекое от медных духовых и яркой шумихи. Сегодня мы идем вниз, под землю, в комнату, что лежит гораздо ниже высоких каблуков и отбойных молотков, ниже крыс и легендарных аллигаторов, даже ниже костей алгонкинов и волков-людоедов. Мы идем в кабинет номер 99 — аккуратную комнатку, белую и безмолвную, расположенную в самом конце коридора в третьем подвале Публичной библиотеки Империума. Здесь, за столом, что находится гораздо глубже рельсов подземки, сидит юная мисс Джуди Дарк, младшая ассистентка каталогизатора списанных томов. Табличка на столе девушки говорит именно об этом. Джуди Дарк — худое, бледное создание в непритязательном сером костюме, и жизнь явно обходит ее стороной.