Время от времени поступали предупреждения и сообщения о беглецах из немецких концлагерей, о массовых убийствах в Польше, об облавах, депортациях и приговорах. Однако с весьма далекой и ограниченной точки зрения Джо все выглядело так, как будто евреи его страны, его евреи, его семья, незримо ускользнули в некую складку на ощетинившейся разноцветными булавками карте Европы. И пока зима ползла себе дальше, а тьма вокруг непрерывно сгущалась, Джо все больше и больше обо всем этом размышлял. И в процессе этих раздумий из той коррозии, что уже так давно разъедала его внутреннюю проводку ввиду неспособности Джо сделать хоть что-нибудь для своих матушки и дедушки, горькое разочарование и гнев, который он давно испытывал к флоту, пославшему его на этот долбаный Южный полюс, тогда как ему всего-навсего хотелось сбрасывать бомбы на немцев и контейнеры с одеждой и продуктами на чешских партизан, начало формироваться подлинное отчаяние.

А затем однажды «вечером» ближе к концу июля Джо удалось настроиться на коротковолновую радиостанцию Рейхсрундфунка, направленную на Родезию, Уганду и остальную Британскую Африку. Эта англоязычная документальная радиопередача в радостных подробностях описывала создание и процветание чудесного местечка в Чешском Протекторате, специально разработанного «заповедника» (как назвал его диктор) для евреев той части Рейха. Местечко называлось Терезинштадтским образцово-показательным гетто. Джо однажды бывал в городке под названием Терезин, во время экскурсионной поездки вместе со спортивной группой «Маккаби», членом которой он состоял. Очевидно, это тусклое богемское захолустье преобразилось в счастливый, развитой, культурный город с розовыми садами, профтехучилищами и полным симфоническим оркестром, составленным из тех, кого диктор (по манере похожий на Эмиля Дженнингса, пытающегося подражать манере Билла Роджерса) назвал «интернированными». Последовало описание типичного музыкального вечера в «заповеднике». И вдруг, в самой середине этого музыкального вечера, к ужасу и восторгу Джо, там стал плавать богатый, пусть и бестелесный тенор Франца Шонфельда, его дедушки по материнской линии. Никаких имен диктор не назвал, но Джо совершенно точно не мог ошибиться ни насчет тех чуть хрипловатых обертонов, ни, раз уж на то пошло, насчет выбранного произведения — «Der Erlkönig».

Джо отчаянно силился извлечь смысл из услышанного. Фальшивый тон передачи, скверный акцент диктора, очевидные эвфемизмы, непризнанная правда, лежащая под сущим вздором о скрипках и розах (что все эти люди были изгнаны из их домов и против их воли собраны в это место лишь в силу своего еврейского происхождения), — все это скорее склоняло его к ощущению ужаса. Радость, спонтанная и неразумная, что охватила Джо, когда он впервые за пять лет услышал тонкий голосок своего дедушки, быстро улеглась под растущей неловкостью при мысли о том, что старик поет Шуберта в тюремном городке для аудитории заключенных. Никакой даты радиопередаче присвоено не было, и, пока музыкальный вечер все продолжался, а Джо напряженно обдумывал информацию, он все больше и больше убеждался в том, что пастельная восторженность и обещанное профтехобразование маскируют некую жуткую реальность, избушку на курьих ножках, выстроенную из пряников с леденцами, дабы заманивать туда малых детей и откармливать их для стола Бабы Яги.