|
Как только он это сделал, до него вдруг дошло, что он неверно оценил ситуацию. На самом деле американец хотел отбросить пистолет в сторону, а его безобидное и даже слегка грустное поведение вовсе не было какой-то хитрой уловкой. Все это просто-напросто объяснялось ошалелым и неуверенным облегчением человека, который пережил тяжкое испытание и теперь рад был остаться в живых. Мекленбург тут же ощутил острый укол стыда за свое поведение, ибо он был мирным ученым и всегда сожалел о насилии. Мало того, он всегда уважал американцев и даже ими восхищался, в процессе своей научной карьеры познакомившись с немалым их числом. Человек общительный, Мекленбург чуть не умер от одиночества в этот последний месяц, а теперь на него прямо с небес упал этот интеллигентный, толковый молодой человек, с котором он смог бы поговорить (не иначе как на немецком!) о Луи Армстронге и Бенни Гудмене. И вот, едва лишь его увидев, он в него выстрелил — и не просто выстрелил, а выпустил всю обойму — да еще сделал это в том месте, где, как Мекленбург долго и упорно всем доказывал, единственной надеждой на выживание являлось мирное сотрудничество всех наций.
Тут ухо немца уловило звук в тональности до диез, и со странным чувством облегчения он ощутил, как его измученный кишечник опустошает свое содержимое ему в брюки. Американец с видом потрясенным, печальным и одиноким поймал на руки оседающего на снег врага. Геолог открыл рот, но не издал ни звука — лишь почувствовал, как пузырек слюны замерзает у него на губах. «Каким же я был лицемером!» — подумал он. Джо потребовалось почти полчаса, чтобы оттащить немца на десять из тех двадцати метров, что отделяли их от люка на станцию «Йотунхайм». Все это казалось жуткой тратой сил физических и моральных, но Джо знал, что внутри станции должны найтись какие-то медицинские средства, и был твердо намерен спасти жизнь тому самому человеку, которого он всего лишь пять суток тому назад полетел убивать — за целых восемьсот миль бесполезного льда. Джо требовался бензоин, вата, гемостатические зажимы, иголка и нитка. Еще ему требовался морфин, одеяла и красноватый огонь надежной немецкой печи. Шок и аромат жизни, струящейся алой жизни, что исходил от следа немецкой крови на снегу, служил Джо страшным упреком, укоризненным напоминанием о чем-то прекрасном и неоценимом, вроде самой невинности, что он предательским образом выманил на Лед. Ничто из случавшегося с ним прежде — ни убийство Моллюска, ни последнее жалобное бормотание Джона Весли Шэнненхауса, ни смерть отца, ни интернирование матери и дедушки, ни даже утопление любимого брата, — не разбивало ему сердце так страшно и бесповоротно, как понимание, пришедшее к нему на полпути до заиндевевшего цинкового люка немецкой станции, что он тащит за собой труп.
7
Неформальные германские территориальные претензии в регионах, граничащих с морем Уэдделла, были впервые выдвинуты после завершения экспедиции Филхнера 1911–1913 годов. Летя вперед вместе с орлом Гогенцоллернов, корабль «Дойчланд» под командой выдающегося ученого и полярного исследователя Вильгельма Филхнера заплыл в это гнетущее море гораздо южнее любого из предыдущих судов, пробивая себе дорогу сквозь почти сплошной паковый лед, пока не достиг необъятного, непроходимого частокола барьерного льда. Тогда «Дойчланд» повернул на запад и проплыл сто с лишним миль, но так и не отыскал никакого разрыва или точки доступа к отвесным утесам шельфа, носящего ныне имя Филхнера. Так уж получается, что исследователи неизменно дают свои имена местам, которые изводят их или убивают. Наконец, всего за несколько недель до конца сезона, экспедиция наконец наткнулась на подходящее место, трещину в Барьере, где уровень шельфа резко падал до считанных футов над уровнем моря. Полдюжины ледовых якорей быстро вогнали в берег этого небольшого заливчика, который исследователи назвали бухтой Кайзера Вильгельма Второго, после чего туда сгрузили упаковочные клети для сооружения зимней базы. |
