— Ты работаешь? У тебя есть работа?

— У меня всегда что-то есть. Разве тебе не известно? Не волнуйся, все идет хорошо.

Отвечая, я боялся, не изменится ли выражение ее лица, хотя это было невозможно, и чувствовал, что мое лицо выдает меня, словно ключ, выточенный и отшлифованный для какого-то бесчестного, безнравственного дела. -

Я направился к Эйнхорну, а значит, и на бульвар, где деревья в этот чикагский апрельский вечер раскрыли удивительные розовые бутоны, поглощая углерод и вонь, схожую с экскрементами крокодилов, — миазмы поднимались из канализационных труб. Как раз в это время люди в новых пальто и строгих шляпах выходили из освещенной синагоги с бархатными папками с принадлежностями для службы в руках. То был первый вечер Песаха, когда Ангел Смерти вошел в дома, не помеченные кровью, и убил всех новорожденных в египетских семьях, после чего евреи ушли в пустыню. Мне не удалось проскользнуть мимо: Коблин и Пятижильный заметили, как я обхожу толпу. Они стояли у обочины, и Пятижильный удержал меня за рукав.

— Ты только взгляни, — воскликнул он, — кто сегодня пришел в shul!

Оба улыбались до ушей, чистые, прекрасно одетые, в великолепном расположении духа.

— Догадайся, что случилось? — сказал Коблин.

— Что?

— Он не знает? — удивился Пятижильный.

— Ничего я не знаю. Меня не было в городе, я только что вернулся.

— Пятижильный женится, — сообщил Коблин. — Наконец-то. На красавице. Видел бы ты, какое кольцо он ей дарит. Теперь со шлюхами покончено, так? А кое-кто хотел бы быть на ее месте.

— Правда?

— Так что помоги мне в главном, — сказал Пятижильный. — Приглашаю тебя, мой мальчик, на свадьбу — в субботу через неделю в клуб «Лайонз холл» на Норт-авеню в четыре часа. Приходи с девушкой. Не хочу, чтобы ты затаил на меня зло.

— С какой стати?

— Вот и не надо. Мы ведь двоюродные братья, и я буду рад тебя видеть.

— Всего тебе хорошего! — произнес я, радуясь, что в сумерках не слишком заметно, как я выгляжу.

Коблин тянул меня за руку — хотел, чтобы я пошел с ними на седер.

— Пошли. Ну пошли же.

Разве я мог пойти, если от меня разило тюрьмой? И еще не отошел от своих невзгод? И не нашел Саймона?

— Нет, спасибо, в другой раз, — сказал я, пятясь.

— Но почему?

— Оставь его — у него свидание. У тебя свидание?

— Мне действительно нужно кое с кем увидеться.

— У него сейчас самое время — гормоны гуляют. Приводи свою малышку на свадьбу.

Кузен Хайман по-прежнему улыбался, но, подумав, возможно, о своей дочери, больше ко мне не приставал и замолк.

У дверей Эйнхорна я наткнулся на Бавацки — он спускался, чтобы заменить пробку: Тилли пережгла ее, когда пользовалась щипцами. Наверху одна женщина подвернула ногу, другая тоже двигалась медленно из-за тучности — неуверенно ковыляла, держа в руке свечу, и тем самым еще раз напомнила мне о ночи Исхода. Но здесь не устраивали ни ужина, ни какой другой церемонии. Эйнхорн отмечал только один священный день — Йом-кипур, и то лишь по настоянию Карас-Холлоуэя, кузена жены.

— Что случилось с этим горьким пьяницей Бавацки?

— Не смог добраться до блока с предохранителями — погреб заперт — и пошел за ключом к жене сторожа, — сказала Милдред.

— Если у них есть пиво, нам придется ложиться в темноте.

Неожиданно Тилли Эйнхорн, со свечкой на блюдце, увидела меня в мерцании пламени.

— Посмотрите, здесь Оги, — вырвалось у нее.