— Оги? Где? — Эйнхорн искал меня взглядом среди неровного света. — Оги, где ты? Я хочу тебя видеть.

Я вышел из тени и сел рядом с ним; он сменил положение, чтобы пожать мне руку.

— Тилли, пойди на кухню и приготовь кофе. И ты, Милдред. — Он отослал их обеих в темную кухню. — И вытащи щипцы из розетки. Дамские электрические штучки сведут меня с ума.

— Уже вытащила, — торопливо ответила Милдред усталым голосом.

Во всем покорная, она закрыла дверь, и я остался с Эйнхорном наедине. Вечернее судебное разбирательство. Мне кажется, он немного играл, демонстрируя строгое отношение ко мне. Рукопожатие было, по сути, формальным — он хотел, чтобы я ощутил глубину его холодности. И свечи уже не казались веселыми огоньками — такие втыкают ночью в каравай хлеба и пускают его по темному индейскому озеру, чтобы тот указал место, где на дне лежит утопленник. Он нагнулся, чтобы взять сигарету, и его седеющие волосы почти коснулись письменного стола — все как обычно: борьба с собой, подтягивание рук за рукава; так муравьи перетаскивают мух. Наконец он затянулся и был готов к разговору. Я решил, что не позволю отчитывать себя как десятилетнего мальчика за наши дела с Джо Горманом — о них он явно знал. Мне нужно было поговорить с ним о Саймоне. Но, похоже, он не собирался читать мне мораль. Должно быть, я слишком плохо выглядел — изможденный, подавленный, доведенный до крайности, злой. Когда мы виделись в последний раз, на мне был «эванстонский жирок» — я приходил посоветоваться насчет усыновления.

— Похоже, дела твои идут не слишком хорошо. — Да.

— Гормана схватили. Как тебе удалось выпутаться?

— Просто повезло.

— Просто? В краденой машине — даже номера не сменили! Безмозглые тупицы! Его привезли сюда. В «Тайме» была фотография. Хочешь посмотреть?

Я не хотел — знал, что увижу: Гормана, зажатого с двух сторон могучими копами; наверное, он постарался, насколько позволяли связанные руки, надвинуть пониже шляпу, чтобы скрыть от домашних свое избитое лицо. Все так делают.

— Почему ты так долго возвращался? — спросил Эйнхорн.

— Я бродяжничал, и мне не очень везло.

— Но почему ты бродяжничал? Твой брат сказал мне, что послал тебе деньги в Буффало.

— Он что, приходил к вам? — нахмурился я. — Вы хотите сказать, он пытался занять у вас денег?

— Я дал деньги. И еще одну ссуду.

— Какую ссуду? Я ничего не получил.

— Плохо. Моя глупость. Нужно было послать самому. — Эйнхорн проболтался, в его умных глазах промелькнуло удивление. — Он провел меня — да, провел. Ему не следовало так поступать с тобой. Тем более что определенную сумму я ссудил ему лично, а деньги, полагающиеся тебе, дал дополнительно. Может, он нуждался, но все равно это уж слишком.

Я кипел от негодования и в то же время чувствовал приближение настоящего горя, которое пересилит теперешнюю боль.

— Что вы имеете в виду? Зачем он одалживал деньги? Чего хотел?

— Если бы он только сказал, зачем ему нужны деньги… Я одолжил их, потому что он твой брат, — его самого я почти не знаю. Он связался с Ноузи Матчником — помнишь, мы еще с ним продавали земельный участок? Сейчас я могу вести дела с такими зубрами, но твой брат — новичок. Саймон заинтересовался тотализатором, но уже после первой игры «Уайт сокс» ему сказали, что он потерял свою долю, и, если хочет остаться в деле, должен принести еще сто баксов; теперь я уже знаю всю историю. Этих денег он тоже больше не видел, а когда стал кипятиться, ему крепко дали в зубы. Хулиганы Матчника избили его и бросили в канаву.