— Да я и есть настоящий охранник, только не для тебя, дурачок. А не отреагировать я не мог. Я стоял с покупателем, а ты аккурат перед нами шмыгнул, в двух шагах, не больше. Так что же мне прикажешь делать? Чего ты книги-то воровать полез? Я считал, что после той рождественской истории из нас это вышибли. Мой старик чуть не убил меня тогда. Ей - богу!

— Так это из-за него ты подался в охранники?

— Из-за него? Дудки! Я плыву по течению, а уж там — как придется.

Мне было известно, что мать его умерла — хромая, грузная, она загоняла себя в гроб и загнала. Ну а что сталось со всеми прочими?

— А как твой отец?

— Что ему сделается? Женился опять после маминой смерти. Оказывается, он с этой бабой чуть ли не сорок лет валандается, да и у бабы четверо своих детей, а им все нипочем — огонь безумной страсти, как говорится! А как она овдовела, так они и решили, что им самое время пожениться! Что такое? Ты, кажется, удивлен?

— Да, вроде того. Мне он всегда казался таким домоседом — как ни придешь, он дома.

— Ну, на Вест-Сайд он наведывался, а там, глядишь, бегом-бегом — и на трамвайчике на Шестнадцатую в Кентоне!

— Чего ты так на отца взъелся? Не стоит!

— Да я ничего против него не имею. И был бы только рад, пойди ему это на пользу. Так ведь не пошло! Каким был, таким и остался.

— А как Элеонора? Я слышал, она в Мексике.

— У-у! Порядком ты отстал от жизни! Это когда еще было! Она давно уже здесь. Тебе бы с ней повидаться. Раньше ты у нее в любимчиках ходил, и она до сих пор тебя вспоминает. У нее доброе сердце, у Элеоноры. Ей бы еще здоровья побольше.

— А она нездорова?

— Была. Сейчас опять работает — у Заропика на Чикаго - авеню. Они там леденцы делают и продают их в лавочках возле школ. Не по ее здоровью все это. В Мексике-то ее крепко прихватило.

— По-моему, она туда поехала, чтобы выйти замуж.

— Ах, ты даже это помнишь…

— За твоего испанского родственника.

Он грустно улыбнулся:

— Ага. У него там кожевенная мастерская, и Элеонора с годик проработала, пока они женихались. Но он попутно и других работниц трахал и на самом деле не собирался на ней жениться. Кончилось тем, что она захворала и вернулась домой. Но она бодрится: посмотреть другую страну тоже неплохо.

— Жалко Элеонору.

— Да, жалко. Она-то надеялась, что это любовь. Все на карту ставила ради этого!

Сказано это было с величайшим презрением — не к Элеоноре, ее он любил, но, возможно, от обиды за нее к любви вообще, так предавшей сестру и подкосившей.

— Похоже, ты осуждаешь любовь.

— Я ее знать не знаю и думать о ней не думаю.

— Но ты же женат. Клем говорил.

Мое простодушие его позабавило.

— Верно. Женат и имею сына. С ним мне повезло.

— А с женой?

— О, она баба хорошая, только жизнь у нее не задалась. Мы живем с ее родными, так уж вышло. Атам сестра ее с мужем. Знаешь, как это бывает — вечно склоки, кому первому в сортир идти или белье снимать, кто должен стоять у плиты или прикрикнуть на малыша. А вдобавок еще одна сестра имеется — шлюха, которая очень любит расположиться прямо на лестнице, и, возвращаясь с работы, гляди в оба, чтобы не наступить на нее в темноте. Так что скандалы у нас — дело обычное… Да и ты небось знаешь, как это бывает. Поначалу она тебе свет в окошке, и кажется, весь смысл жизни, чтобы трахнуть ее, заполучить. А потом это происходит, и ты несчастнее, чем раньше, только страдаешь уже постоянно, потому что теперь женат и с ребенком.

— Это ты про себя?

— Я с ней спал, она забеременела, и я женился.