|
— Фьюлла повернулся. В правой руке он держал горящую спичку, в левой — незажженную сигару. Брови его поползли вверх, затем снова опустились. Из темных щелок выглядывали глаза.
— Мик! Чрезвычайно странно видеть вас.
При звуке его голоса Бьянка отошла.
— Но, — продолжал Фьюлла. Голос его звучал не очень спокойно. — Вы избрали такой странный способ посетить нас: вломиться, пробраться, а?
— Я пришел повидать вас.
— Вы могли бы воспользоваться дверным звонком.
— Черт возьми, патрон! — вмешалась Бьянка. — Не хотите ли дать Мику выпить?
— Налей ему сама.
Фьюлла снисходительно улыбнулся и махнул полицейскому рукой, чтобы тот покинул комнату.
— Вы должны простить мою дочь. Отцы всегда недостаточно гостеприимны. Уж вы-то, я полагаю, знаете это?
Я воззрился на него.
— Отцы? — глупо повторил я в растерянности.
Фьюлла пожал плечами. Я посмотрел на его короткий крючкообразный нос, на то, как растут ото лба волосы, на всю его цыганскую красоту. Теперь, когда он все объяснил, я не понимал, как же прежде я никогда не замечал сходства между ними.
Я сел на большой диван напротив изображения, выполненного в манере кубизма из кусочков газеты и обломков гитары. Бьянка принесла вазу с орехами и бутылку красного вина. Она улыбалась, как королева Шеба.
— Мы-то думали, что ты погиб.
На ней была блузка из шелка, джинсы и ковбойские ботинки. Все это превосходно сочеталось с брильянтами. Бьянка села рядом со мной и оперлась на мою руку.
Патрон искоса бросил на нее быстрый взгляд.
— Вы, несомненно, зададите себе несколько вопросов.
В Ла-Рошели он обладал способностью брать на себя руководство. Здесь это его свойство проявлялось в еще большей степени. Я вернулся с того света, но я же и был захвачен врасплох. Мне припомнились слова бармена в кафе: «Прежде я жил в республике Франция. Теперь же обнаружил, что живу в монархии». У Фьюлла была голова льва. Утомленного льва. Под глазами темнели круги.
— Что привело вас сюда? — спросил он.
— Я разыскиваю свою дочь.
Фьюлла улыбнулся своей обычной, все понимающей улыбкой.
— Ну, разумеется. А что еще?
Я спрашивал себя, как много можно сказать ему? Фьюлла пристально смотрел на меня невинными глазами ребенка.
— Артур Креспи, — сказал я.
Что-то произошло с уголками его рта. Неожиданно Фьюлла стал похож на проголодавшегося льва.
— Мы не упоминаем это имя в нашем доме, — ледяным тоном изрекла Бьянка.
— Но он обедал у вас:
Фьюлла откинулся на спинку стула. Он уже зажег сигару и теперь выпускал тонкую струйку дыма в сторону обнаженной фигуры Пикассо.
— Иногда, — сказал он и замолчал. Последовала длинная пауза. — Иногда, быть может, раз в жизни, вам приходится совершать нечто ужасное ради своего дела.
Я ждал. В комнате и так было жарко, а камин просто раскалял ее. Но в обращении ощущался такой холодок, что у меня мурашки забегали по коже.
Патрон поднял свою левую руку, держа меж ее пальцев сигару.
— Возможно, мне следует объяснить.
Бьянка отвернулась.
— Креспи приехал сюда десять лет назад. В те дни он был вполне обаятельным молодым человеком. Живой, энергичный — огонь, а не парень. Он носил шелковую рубашку, управлял своим «БМВ»; такой благоразумный парень, очень подходящий. Моя семья жила тут сотню лет, даже больше. Мы производили вино, не слишком хорошее, и заботились о жителях городка. Время от времени неожиданно наезжал какой-нибудь художник. |