— Помнишь, как мы сидели в Дамаске в маленькой комнате на твоей походной кровати накануне «черного сентября» в семидесятом году?

Глубокие познания и широкие связи в арабском мире помогли Примакову и в академической карьере, и в государственной.

— Он хотел быть журналистом и именно журналистом, — говорил Томас Колесниченко, который работал рядом с Примаковым до последних дней своей жизни. — Но в отличие от нас, и это предмет его гордости, он был журналист фундаментальный. Он уже пришел в газету кандидатом наук. Работая в «Правде», писал докторскую и защитил ее. Докторов наук в газетах немного.

Примаков много публиковался и помимо «Правды». Из-под его пера вышли монографии «Анатомия ближневосточного конфликта», «История одной сделки» (о египетско-израильском договоре), «Восток после краха колониальной системы». Главную свою книгу тех лет — «Египет: время президента Насера» — он написал в сотрудничестве с правдистом Игорем Беляевым.

Томас Колесниченко рассказывал забавный эпизод. В «Правде» работал тогда еще заместителем главного редактора Виктор Григорьевич Афанасьев, доктор наук, профессор, приехавший из провинции. Потом он станет главным редактором «Правды» и академиком — на два года позже Примакова. Как-то спускается по лестнице Примаков, а навстречу идет Афанасьев, несет большую стопку книг. Увидел Примакова, говорит:

— Помоги мне донести книги.

Дал ему книги и спрашивает из вежливости:

— Ну, как дела?

Примаков весело рассказывает:

— Да вот, завтра диссертацию защищаю.

— Кандидатскую? — одобрительно спрашивает Афанасьев.

— Нет, докторскую.

Афанасьев немедленно перешел на «вы» и тут же забрал у него книги:

— Дайте, пожалуйста.

Евгений Максимович Примаков стал доктором наук в сорок три года, для гуманитария это было рано.

Он был человеком с сильной волей. Кто защищался, знает, что перед защитой докторской диссертации не спишь, не ешь, масса дел, последние приготовления, волнуешься. А что Примаков? Он потом рассказывал:

— В одиннадцать защита. Я знал, что в десять мне надо быть в институте. Я в девять утра лег поспать и думаю — через полчаса надо проснуться. Прилег, заснул, ровно через полчаса проснулся и поехал на ученый совет…

— Неужели Примаков никогда не впадал в грусть-тоску, как все мы, грешные?

— У него иногда было такое выражение лица — как будто он в себя ушел, — говорил Всеволод Овчинников. — Но я не хочу сказать, что недовольно-отрешенное.

— Ему действительно был свойствен мажорный взгляд на мир? Или он себя заставлял?

— Он не был меланхоликом. Мажорный взгляд на мир?.. Думаю, это сильно сказано. Скорее это то, что я говорил о его «японской!» черте: инстинктивный поиск гармонии, согласия, причем это изнутри идет как часть мироощущения и мировосприятия. Он умел вокруг себя создавать атмосферу согласия и единства.

— Значит, он не был напористым? Он не из тех, кто добивался своего во что бы то ни стало?

— Он был очень упорный. Я бы даже сказал, упрямый. Когда Евгений Максимович был моим начальником, я пытался заволынивать какие-то вопросы, но он к ним возвращался. Его можно было убедить, что его предложение не нужно или преждевременно — это другое дело. Но если ты его убедить не сумел, он добивался своего. Он был упрям…

Когда Примаков вернулся из командировки в Каир, заместитель главного редактора «Правды» Николай Николаевич Иноземцев уже ушел из газеты и возглавил Институт мировой экономики и международных отношений.