— Николай, подожди. Скоро, я думаю, что-то изменится.

Андропов был вторым человеком в партии. Но палец о палец не ударил, чтобы защитить Иноземцева. Он готовился стать генеральным секретарем. Зачем ему было рисковать, настраивать против себя партийных догматиков?..

Иноземцев был человеком с характером, волей и мужеством. Он был сильной личностью, прошел всю войну от первого до последнего дня. Будущий академик вел дневник на войне, утаив его от политработников и особистов. Вот что сержант Иноземцев записал в дневнике, который издали через много лет после его ухода из жизни:

«Человек, сознательно идущий на верную смерть, должен быть или безразличным теленком с загнанными внутрь инстинктами, или иметь крепкий характер и железную силу воли. Последнее приобретается со временем и дорогой ценой. Но раз приобретенное — остается надолго, если не на всю жизнь».

Он не сломался, не стал каяться и просить прощения. Но травля оказалась для него роковой. 19 июля 1982 года Иноземцев ушел в отпуск. Жил на даче. Но мрачные мысли не отпускали. 12 августа он умер от обширного инфаркта. Не мучился, ушел из жизни мгновенно. Ему был всего шестьдесят один год. Войну прошел, а мерзкие интриги его сгубили. Похоронили Иноземцева на Новодевичьем кладбище.

Но партийный аппарат не остановился, надеясь сокрушить наконец ревизионистское гнездо. Тогда Александр Бовин и Георгий Арбатов при содействии доверенного помощника генерального секретаря Георгия Цуканова проникли к Брежневу. Генеральный секретарь был уже совсем плох, но память об Иноземцеве сохранил добрую и тут же по телефону приказал Гришину оставить институт в покое.

Слово Брежнева было законом. На этом всё закончилось.

Когда начались гонения на Иноземцева, Примаков уже в ИМЭМО не работал. Но все понимали, что Иноземцев был целью номер один. Следующими на очереди были директор Института США и Канады Георгий Арбатов и директор Института востоковедения Евгений Примаков. Это была попытка извести научных либералов, которые из-за близости к Брежневу столько лет оставались практически неуязвимыми. Поняв, что Леонид Ильич уходит, аппарат почувствовал свою силу.

На похоронах Иноземцева Примаков присутствовать не мог. Он возглавлял научную делегацию, которая находилась в далекой Бразилии. Он пришел помянуть Николая Николаевича на девятый день. В коллективе заговорили о том, что неплохо бы ему стать директором ИМЭМО, чтобы варяги не разрушили институтские традиции. Около года директора в институте не было. Продолжались гонения на лучших сотрудников, планы научных исследований пересматривались.

Всё изменилось, когда в мае 1983 года директором института неожиданно стал Александр Николаевич Яковлев. Андропов разрешил ему вернуться из Канады, где тот почти десять лет находился в своего рода ссылке. Яковлеву первоначально предложили пост министра просвещения, который по номенклатурной линии выше. Он благоразумно отказался и выбрал научную работу.

— Когда я работал в институте, то по просьбе Госплана мы подготовили доклад на тему «Что будет с экономикой СССР к 2000 году», — вспоминал Яковлев. — Мы написали, что будет очень плохо, и объяснили почему. В Госплане перепугались до невозможности и вообще пожалели, что к нам обратились.

Но Яковлеву хотелось живой работы, и он ее быстро получил. Как только Горбачева избрали генеральным секретарем, он взял Яковлева в ЦК. В июле 1985 года Александр Николаевич возглавил отдел пропаганды ЦК. Уходя, Яковлев позаботился о том, чтобы директором ИМЭМО стал академик Примаков. Это было не так просто, кое-кто сопротивлялся…

Говорят, что директором ИМЭМО хотел стать сын Громыко. Горбачев был в долгу перед старшим Громыко, но директором в ноябре 1985 года всё-таки сделали Примакова. Когда Примаков ушел из Института востоковедения, замену ему долго искали, пока не уговорили Михаила Степановича Капицу, заместителя министра иностранных дел СССР, китаиста по образованию.