– Вот, Саша, познакомься, – также тихо произнесла мама. – Это Борис Владимирович Кирин, мой старый друг. Нам нужно поговорить с ним об очень важных вещах. Мы посидим на кухне, а ты… А ты уже давно должен быть в кровати, так что – гуд бай, Америка. Чтоб через пять минут десятый сон видел.

– Ты уверенна, Ма? – насупился Сашка, ещё раз с ног до головы сканируя Бориса Владимировича. – Я – единственный мужчина в доме, может мне остаться?

– Всё будет о‘кей, Саныч. – Мама уже взяла себя в руки. – Я и сама могу за себя постоять, не забыл? Но сейчас не тот случай. Спи спокойно, дорогой товарищ.

– Ну, ладно. Спокойной ночи. Если что, зови!

Сашка с гордым видом проследовал в свою комнату больше похожую на смесь айтишного центра и спортзала, а потому не увидел странного выражения, появившегося на лице незнакомца, не проронившего ни единого слова за весь разговор.

Полчаса Демидов-младший вертелся в кровати и никак не мог не то, что уснуть, но даже успокоиться. «Что происходит? Чтоб меня на второй год оставили, если здесь нет какой-то тайны! А раз так…»

Оставив напрасные попытки погрузиться в царство снов, Сашка быстро натянул джинсы с футболкой и, крадучись, направился к закрытой кухонной двери. Конечно, ему уже сотню раз приходило в голову, что подслушивать нехорошо, но… Но просто так лежать и ничего не делать, в то время как мама осталась наедине с неприятным чужаком, было в сто раз хуже. Сашка замер возле стены, стараясь, чтобы его ноги не попали в полоску света, вырывавшегося из-под двери, и прислушался.

– … я не могу, – донёсся до юного шпиона тихий голос мамы и после тяжёлого молчания вдруг взвился почти до крика. – Это невозможно! Ни за какие деньги! Неужели ты мог подумать иначе?

– Аля, я ведь много раз объяснял тебе, почему следует поступить именно так. И ты соглашалась со мной. Всё было решено ещё тринадцать лет назад. Ты дала мне слово! – Борис Владимирович говорил пока спокойно, но в голосе уже начинал вибрировать металл. – Или твоя клятва ничего не значит?

– Клятва… – Горечью маминого тона можно было испортить не один праздничный обед. – Я ведь совсем девчонкой была! Что я могла понимать в жизни? А тут ты со своим предложением почти как в сказках: отдай мне то, что у тебя уже есть, но о чём ты ещё не знаешь…

– Но ты знала, Аля. И согласилась… А теперь пытаешься свалить вину на меня… Я ведь всё тебе честно рассказал.

– Считай, что я передумала! – В голосе мамы тоже зазвучали металлические нотки. – Ты не получишь его… А деньги я тебе отдам, честное слово, отдам!

– Да, при чём тут деньги, Аля… Что ты делать будешь, когда ему исполнится пятнадцать? Ты об ЭТОМ подумала? Подумала, на что его обречёшь? В таком случае ему лучше было бы и на свет не родиться… Или умереть.

– Да какое право ты имеешь мне такое говорить? Знаешь, сколько я мучалась с ним упрямым, своенравным и вечно болеющим? Как я только не изворачивалась, чтобы он смог стать таким, каким ты его сегодня увидел, где только силы брала? На у-шу это дурацкое с шести лет отправила, лишь бы болел поменьше. Он – жизнь моя, а ты… Где ты был все эти годы?! Что делал?!

– Ты прекрасно знаешь, где я был, – сухо процедил Кирин. – И что делал, знаешь. И почему не пришёл раньше – тоже. Но теперь я здесь и поступлю так, как обещал. Ты не сможешь меня остановить…

– Ты не посмеешь! Думаешь, если ты… – Скрежет отодвигаемого стула заглушил следующее слово, – … то тебе всё можно?!

– Не думаю. Я слишком хорошо знаю, что это не так, – грустно усмехнулся ночной гость.