Ну, то есть он был без сновидений, пока мне не приснились ангелы.

Мне снилось, будто бы занималась заря, а я стоял на холме над полями Вермильона, глядя вниз, на Селин, гибкой змеей устремляющийся к далекому морю. Баракель стоял выше, на самой вершине холма, похожий на фоне неба на статую, неподвижный, покуда лучи восходящего солнца не упали на его плечи.

— Услышь меня, Ялан, сын…

— Сам знаю, чей я сын.

Ангел теперь был настроен куда серьезнее, чем во время предыдущих визитов. Словно он говорил собственным голосом, а не тем, который я придумал для него, когда он был еще на девять десятых плодом моего воображения.

— Скоро придет время, когда тебе понадобится вспомнить, откуда ты родом. Ты плывешь в край саг, в край, где нужны герои и где становятся героями. Тебе понадобится вся твоя смелость.

— Не думаю, что там помогут воспоминания об отце. Добрый кардинал пустился бы наутек, если бы ему преградила дорогу коза. Даже не слишком крупная.

— В природе детей недооценивать силу своих родителей. Время взрослеть, Ялан Кендет.

Он поднял лицо, и я увидел золотые глаза, отражающие рассветные лучи.

— И что такого хорошего в храбрости? Скилфа верно сказала: мы все верны своей природе, кто-то хитер, кто-то честен, кто-то смел или изворотлив, ну и что?

Баракель пожал крыльями.

— Твоя бабка говорила о тебе со своей сестрой: «А ему хватит характера? Достанет храбрости?» Она называла тебя праздным поверхностным мальчишкой, склонным к показухе, но пустым внутри. «Ум, затуманенный ленью, притупленный пустословием, — сказала она, — но его еще можно заточить. Хватило бы нам времени и места — из этого ребенка вышел бы толк, но у нас нет ни того ни другого. Наше дело устремляется к развязке, не столь далекой во всех смыслах, и в этот миг произойдет нечто такое, что изменит мир». Вот так она сказала о тебе.

— Я бы удивился, если бы она знала, кто я и что я. И я достаточно сообразителен, когда в том есть нужда. Смелость — это что-то вроде поломки. Близнецам не хватает того, что нужно человеку, чтобы испытать страх. Снорри панически боится быть трусом. В их языческих россказнях есть такой змей Ороборос, который жрет собственный хвост. Боязнь страха — не в этом ли храбрость? Потому ли я смел, что не боюсь бояться? Ты на стороне света, а свет, как известно, проясняет. Пролей достаточно яркий свет на любую смелость — и она окажется лишь изощренной формой трусости.

Я постоял, сжимая голову руками, мучительно подбирая слова.

— Человечество можно разделить на безумцев и трусов. Моя личная трагедия в том, что я появился на свет в мире, где вменяемость считается недостатком.

Под взглядом Баракеля у меня иссяк запас слов.

— Ум создает все более изощренные способы самооправдания, — сказал он. — Но в конечном счете становится понятно, что хорошо, а что нет. Так бывает у всех, хотя люди могут годами пытаться зарыть это знание поглубже, зарыть под толщей слов, ненависти, вожделения, горестей или других кирпичиков, из которых они строят свои жизни. Ты знаешь, что правильно, Ялан. Когда придет время, ты узнаешь. Но знать — недостаточно.

Мне потом сказали, что я почти неделю был не в себе. Спал двадцать два часа в сутки, наполовину просыпался, лишь чтобы позволить Туттугу чуть не силком накормить меня теплым варевом, причем внутрь попадало далеко не все. Близнецам приходилось держать меня за обе руки, когда природа изредка звала меня к борту, а то я бы рухнул и пропал. Мы пересекли открытое море, потом день за днем следовали вдоль берегов Норсхейма, направляясь на север.

— Проснись!

И это было все, что сказал ангел в то утро.