Я поморщился, услышав голос ангела, шкрябающий гвоздем по доске моей души.

— Аааааабооооже, — только и смог ответить я, вытер рот и попытался выпрямиться, так что голова моя показалась из-за спинки кровати.

На другой стороне, за морем изгаженного белья и серой шерсти, Эмма натягивала поношенные кожаные штаны. Даже в столь деликатном состоянии я не мог не восхититься ее подтянутым, пусть и весьма грязным телом, прежде чем оно скрылось из виду. Она повернулась, застегивая куртку поверх туго перебинтованной груди, на лице были написаны веселье и легкое отвращение. Ей было за тридцать — может, ближе к сорока. Даже несмотря на короткие волосы и сломанный нос, я не мог понять, как раньше не догадался, кто она такая.

— Моя тайна. — Она посерьезнела и схватила себя между ног. — Вякнешь — и я порежу тебя, будешь выглядеть там прямо как я.

Вдруг я понял, что не вижу в ней ничего женского.

— Какие тайны, брат Эммер?

— Именно.

Она кинула мне медную крону, вытащила нож, служивший до тех пор задвижкой в двери, и вышла.

Один среди всего этого разгрома, я задумался. Вот это тетка! Я снова забрался в кровать.

— Нагой, подобно Сатане, и облаченный в грех! — провыл Баракель (по крайней мере, так мне показалось). — Найди священника, принц Ялан, и… — Где-то далеко солнце рассталось с горизонтом, и он заткнулся. Дневной свет уже вовсю лился сквозь ставни, и я натянул одеяло на раскалывающуюся голову. Боль усилилась. Несколько минут я катался по кровати с несчастным видом, хватаясь за виски, потом сообразил, что часть ощущений вообще-то вызвана тем, что спинка кровати колотится об стену из-за чьих-то ударов. Я накрыл голову руками, потом передумал — уж больно мерзким был матрас, ладно, скажем прямо — гаже не бывает. Я просто заткнул уши и понадеялся, что мир оставит меня в покое и что развеселый сосед за стеной наконец утомится. Или сдохнет.

Позже царящая в комнате вонь заставила меня, все еще шатающегося от вчерашней выпивки, доковылять до двери, завернувшись в жиденькое одеяло и прижимая к груди большую часть своей одежды, сапоги и меч. Монету Эммы я тоже прихватил. Великая вещь бережливость. Рубашку я оставил в подарок следующему жильцу — разумеется, предварительно забрав медальон моей матери.

— …трахался лучше некуда. — В дверях соседней комнаты, лицом внутрь, стоял мужчина. Со спины он напоминал старшего из двух наемников, сидевших в нише прошлой ночью. — Ну что, пойдем?

— Скажи им — через час. Я буду готов через час. — Это тот, что помоложе, внутри.

Старший пожал плечами и ушел, закрыв за собой дверь. Женщина в комнате сказала что-то о принце, но я толком не расслышал — дверь помешала. Мужчина — это был действительно тот давешний тип — прошел мимо меня, губы его изогнула легкая улыбка.

До меня дошло, что одежду можно натянуть на себя и не тащить ее в руках. Я оделся, не без труда — очень уж все болело, — и спустился по лестнице.

В баре было уже почти пусто, разве что горстка братьев, дремлющих за столами, уронив голову на руки, и Снорри посередине, атакующий сковородку яичницы с беконом. Рядом с ним сидел темноволосый человек из коридора.

— Ял! — заорал Снорри так громко, что у меня голова опять начала раскалываться, и помахал мне. — Выглядишь паршиво, иди-ка поешь!

Я решил повиноваться и сел за стол на таком расстоянии от его завтрака, какое мог выдержать мой желудок.

— Это Макин.

Он ткнул вилкой с беконом в своего соседа.

— Обалдеть как рад, — сказал я, не чувствуя ничего подобного.