В этот день и без лекарства Генриетта-Мария почувствовала себя лучше. Она сумела немного поесть, а вскоре после ужина служанки помогли ей лечь в постель.

— Я чувствую себя очень усталой, — сказала она. — Не сомневаюсь, что снотворное поможет мне сегодня наконец-то уснуть.

— Однако еще два часа до приема лекарства, ваше величество, — сказала служанка.

— Тогда я прилягу и подожду.

Служанки покинули ее, и через два часа одна из них принесла лекарство. Королева в это время мирно спала.

— Мадам, — сказала женщина, — вам следует проснуться и выпить это. Доктор велел, чтобы я напомнила вам об этом.

Все еще полусонная, Генриетта-Мария приподнялась и выпила лекарство, не подумав даже о том, насколько абсурдно будить спящего человека, чтобы дать ему снотворное.

Когда утром прислуга пришла разбудить ее, она была мертва.

Пришли фрейлины и сообщили о том, что мадемуазель де Монпансье просит принять ее.

Когда мадемуазель вошла, на ее лице были видны следы слез. Обняв Генриетту, она зашлась в рыданьях.

— Я приехала прямо из Коломба, — сказала она.

Генриетта тщетно пыталась выдавить из себя хоть слово. «Мама тяжело больна? — подумала она. — Но она давно уже тяжело болеет. Мама мертва? Мама… ушла от меня?»

— Она умерла во сне, — сказала мадемуазель. — Это была мирная кончина. Она никак не могла уснуть, и доктора дали ей лекарство от бессонницы, которое оказалось настолько сильным, что она уже больше никогда не проснется.

Генриетта молчала: она по-прежнему не могла сказать ни слова.

— Это жестокий удар, дорогая, — сказал он. — Мне понятны твои страдания. Кроме того, поведение моего брата просто чудовищно. Я его увещевал, но он на каплю не изменил своего поведения.

— Ваше величество добры ко мне.

— У меня такое ощущение, что я никогда не смогу быть достаточно добр к тебе, Генриетта. Ты знаешь, как я тебя люблю. Всякий раз при виде тебя я ощущаю величайшее сожаление. У меня есть жена… и другие, но ты, Генриетта, стоишь особняком среди них всех.

— Мое сердце согревается от таких слов.

— Ты и я связаны, дорогая… теснее, чем любые другие двое на этом свете.

Он ласково обнял ее: вид у нее был более хрупкий и истонченный, чем когда-либо прежде.

— Знаю, ты любишь меня, — сказал король и, помолчав, добавил:

— Твой брат попросил, чтобы тебе было разрешено посетить его.

Она невольно улыбнулась, и застарелая ревность пронзила сердце Людовика, пронзила остро и холодно — как удар кинжала.

— Он пишет, что давно не видел тебя, что вам в вашем общем горе необходимо побыть вместе.

— Если бы я могла поехать!..

— Я уже говорил с Филиппом. Он против поездки.

— А вы, сир?

— Филипп твой муж. Его согласие обязательное условие поездки. Но можно заставить его дать такое согласие. Генриетта, я хотел бы поговорить с тобой на очень секретную тему. Я знаю, тебе можно поручить это дело… Оно очень важно для меня — именно для меня!

— Я твоя подданная, Людовик.

— Но ты и англичанка.

— Не вполне. Моя страна — Франция. Я здесь прожила всю свою жизнь. И ты — мой король.

— И не только король?

— Да, Людовик. Ты — мой король и ты — моя любовь.

Он вздохнул.

— Я хочу заключить договор с твоим братом. Сверхсекретный договор. Но, вероятно, его сначала потребуется убедить в необходимости заключения такого соглашения.