Анна Мертон встала на колени так, чтобы лицо девочки оказалось напротив ее лица. Генриетта увидела, что она почти плачет, и, обвив руками шею наставницы, поцеловала ее.

— Анна, вы плачете из-за Элизабет?

— Не только, моя милая девочка. Из-за нас всех.

— Из-за нас всех? Но почему?

— Потому что жизнь жестоко обошлась с нами.

— Ты говоришь про своих детей в Англии?

— Про них… и про тебя… И молюсь, чтобы мы все как можно скорее оказались в Англии.

— Ты думаешь, мы там окажемся?

— Надеюсь, шотландцы помогут твоему брату отвоевать трон, и он будет коронован в Лондоне, и все вы вернетесь домой…

Генриетта стиснула руки.

— Я буду мечтать об этом, Анна. Все время, пока останусь в Шайо, я буду мечтать об этом. Тогда, может быть, и время пройдет быстрее.

Но пребывание в Шайо задержалось — пришли плохие вести.

Принц Оранский, супруг старшей сестры Генриетты — Мэри, умер, и по этому поводу было пролито множество новых слез! Тщетно пыталась Генриетта утешить мать.

— Но все это не настолько ужасно, мама, разве не так? По крайней мере, не так плохо, как смерть Элизабет. Элизабет была моей родной сестрой и твоей дочерью, а принц всего лишь муж Мэри.

— Дитя мое, тебе всего шесть лет, а ты познала горя больше, чем иные за всю свою жизнь. Это печальное событие… в чем-то более печальное, чем смерть Элизабет, ибо, любовь моя, Элизабет была всего лишь маленькой девочкой… узницей. Мы нежно любили ее, и смерть ее не могла не тронуть нас, но смерть твоего зятя касается всех нас гораздо сильнее. Теперь, после его смерти, твоя сестра не обладает прежним влиянием в стране, а между тем многие здесь желали бы завести дружбу с Кромвелем.

— С этой бестией Кромвелем?

— С этой бестией Кромвелем. — Генриетта-Мария бросила эти слова как камень из пращи, и Кромвель в голове принцессы предстал подобием огромной обезьяны с ужасными клыками и короной на голове.

— Они друзья этой бестии, так как предлагают отказать твоему брату в гостеприимстве, оказанном ему еще при жизни принца.

— А нет там какого-нибудь другого принца, мама?

— Мы надеемся, что, когда у твоей сестры родится ребеночек, он и станет принцем.

— Тогда они не посмеют дружить с этой бестией?

— Принц, пока он будет младенцем, мало что сможет изменить. О, есть ли на свете женщина несчастнее твоей матери, дитя мое?

— Есть, — ответила Генриетта, — это Госпожа Печаль.

Генриетта-Мария увлекла дочь в свои удушающе-страстные объятия.

— Ты утешаешь меня, дочь моя, — сказала она. — Ты всегда должна утешать меня. Ты сумеешь, у тебя получается. Ты одна можешь примирить меня с моими страданиями.

— Я сделаю, как ты говоришь, мама. Я хочу, чтобы ты из Воплощенного горя стала Воплощенным счастьем.

И вновь тесные объятья, и вновь недоумение Генриетты, отчего ее утешения вызывают у матери лишь новые потоки слез.

Королева без конца заводила речь о внуке.

— Мой первый внук!.. Самый первый! Но тут же вспоминала о хорошеньком ребеночке, которого Чарлз окрестил Джимом. Если бы это было дитя законной жены Чарлза, а не этой беспутной Люси Уотер, какой счастливой женщиной она, Генриетта-Мария, могла бы себя почувствовать!

Генриетта тоже начинала сразу же думать о Джимми. Она напоминала о нем матери:

— Он ведь тоже твой внук, мама. А кроме того, говорят, что у Чарлза уже не один сын, а больше.

— Языки бы оборвать тем, кто болтает об этом.