Я прицелился и метнул кинжал ему в спину, но он увернулся, и кинжал не достиг своей цели, лишь слегка царапнув его плечо, и воткнулся в деревянную балку. Я торопливо высвободил его и помчался следом за беглецом.

Из узких кривых переулков мы уже выбежали на широкие улицы, а потом на Пьяцца– дель-Эрбе, где наше появление вызвало шум и крики, а потревоженные голуби вспархивали в небо целыми стаями. И когда я пробегал мимо фонтана, кто-то схватил меня за плечо.

Я развернулся, выхватывая на ходу кинжал. И просто счастье, что у Меркуцио была отличная реакция, иначе я бы перерезал ему глотку. В ответ он тут же принял боевую стойку и положил ладонь на рукоять своего меча. В глазах у него появился тот самый черный огонь – признак желания убивать.

– Это ты зря, – сказал он. – В какую это игру ты играешь?

– В охоту на лис. На быструю и смертельно опасную лису, – бросил я и снова пустился бежать, крича на ходу: – Если ты хочешь играть со мной – береги голову!

Я не думал, что он и правда присоединится ко мне: он был слишком пьян – еще пьянее, чем раньше, когда мы с ним расстались. Но он расхохотался, легко догнал меня и побежал рядом.

– Ты похож на тех, кто, входя в таверну, швыряет меч на стол и говорит: «Бог не благословляет драки…», а после второй чарки хватается за него без всякой надобности.

Я берег дыхание, но все же ухмыльнулся и спросил:

– Я что, и правда такой?

– Ты так же горяч в плохом настроении, англичанин, как любой итальянец. А настроение у тебя портится очень легко, – ответил он, уворачиваясь от пронзительно верещащего петуха, который бросился ему под ноги. – Ничего не стоит тебе его испортить.

Он продолжал подпускать шпильки в мой адрес. И он был, в общем-то, прав в том, что сказал. У меня действительно частенько бывало плохое настроение – причем по пустяковым поводам. Я мог поссориться с человеком на улице из-за того, что он кашлял. Или с портным – из-за того, что тот слишком рано закончил камзол к Пасхе. И в такие моменты я даже не помнил толком причину ссоры – кроваво-красная пелена застилала мне мозг.

Так что он был прав: я был опасным человеком, который находился в чертовски плохом настроении.

Приятель Роггочо был впереди, но недалеко от нас, и он запыхался, словно борзая, которая с наступлением весны еще не набрала нужную для охоты форму. Меркуцио улюлюкнул и обогнал меня, оживившись перспективой скорой поживы.

А потом я увидел, что нас уже ждут наемники.

Тибальт, его кузен Петруччио и еще много его людей – я даже затруднился сосчитать, – все они расположились в тени на портике, словно в логове льва. Тибальт заметил бегущего наемника Капулетти и поднялся на ноги, гордый и величавый, и его соратники тоже повставали со своих мест.

Они даже спустились на несколько ступеней вниз, навстречу тому, кого я преследовал, а тот бросился к Тибальту.

– Стой! – я придержал Меркуцио за плечо. – Обстоятельства против нас.

– Очень даже против, – подтвердил он. – Но я думал, ты на охоте. Ты что, хочешь отпустить свою добычу вот так легко?

– Клянусь своей головой, Капулетти возьмут верх, если мы не будем осторожны.

– Клянусь своей пяткой – мне плевать, – ответил Меркуцио и оскалил зубы в возбужденной гримасе. – Пошли, Бенволио, ты встретил меня в счастливый час! Игра крайне увлекательная, и было бы позором не доиграть ее до конца и трусливо отступить.

Он обращался не к моему разуму – он обращался напрямую к моей ярости, к моему гневу, к моему страху. Кровь у меня вскипела, и хотя я понимал, что это неправильно, хотя я понимал, что это безрассудно – я позволил ему втянуть себя в это.