— Святой? — с испугом заглядывая в лицо хозяина, забеспокоился преемник.

— Думал — сдох?.. Черта с два!.. — процедил с закрытыми глазами умирающий, но продолжающий изо всех сил цепляться за жизнь старый бандит. — Подойди, сынок…

На глазах ничего не понимающего Червонца Слава приблизился к постели и, вдыхая смрадный запах крови, пота и дыхания, пахнущего смертью, приложил ухо к холодным губам отца.

— Пан Стефановский…

Это были последние слова Святого.

Тело его вытянулось, рот приоткрылся, в глазах застыл смертный холод. И в мгновение ока он превратился в древнего старика — проявилась доселе незаметная седая щетина, глаза запали, черты лица заострились… Так умирают все без исключения — святые и грешные…

— Что он тебе сказал?! — подойдя к Корсаку, Червонец уперся в него взглядом.

И, глядя в его требовательные глаза, Слава спокойно, словно смахивал с оконного стекла убитую муху, сообщил:

— Полагаю, он назвал мне имя человека, в склепе которого помимо его праха находится гарантия счастливого будущего полсотни ублюдков. А тебе, думаю, посчастливилось выслушать название деревни. — Подойдя к телу, Корсак положил руку на лоб отца и закрыл ему глаза. — Мой папа — опытный человек. Он не доверяет не только будущему преемнику, но и собственному сыну. Он не доверяет даже человеку, оставленному здесь как свидетель. Он никому не доверяет. Даже табличкам «Мины», расставленным по всему периметру блокадного Ленинграда.

— Ты скажешь мне имя? — жестко спросил Червонец.

— Только после того, как я получу на руки польские паспорта и отправлю семью за границу. То есть после того, как ты исполнишь клятву, данную умирающему. Я прав, Крюк?

— Сейчас — да. Но вот Крол…

— А я уверен, что он сейчас рассказывает моему папе, как ты безграмотно произвел расстановку сил у моей квартиры. Так что будем делать… братва?

Червонец находился в замешательстве. Если он и испытывал когда-либо равновеликое нынешнему унижение, то наверняка в тот момент у него были тому объяснения. Сейчас объяснений он не находил.

— Нужно ехать в… ту деревню.

— Ты плохой человек, Червонец, — холодно сказал Слава. — Ты — дерьмо собачье. Потому что ответ должен был быть такой: «Сейчас мы едем хоронить папу, но прежде вызовем священника для отпевания».

— Не испытывай моего терпения, — тихо пробормотал Червонец. — Папу мы, конечно, похороним, но следи за своим языком, легавый…

— Священника придется поискать, — не обращая внимания на бандита, задумчиво вздохнул Корсак. — Потому как… — подняв с впалой груди крест, он посмотрел на него и заправил под отворот рубашки мертвеца, — потому как папа мой не православный христианин, а католик. Ты найдешь пастора, Червонец.

Отдавать распоряжения отправился Крюк, и Слава, воспользовавшись тем, что в комнате остались лишь главные преемники наследства Святого, заговорил, не рискуя быть непонятым:

— Конечно, ты не выпустишь меня отсюда, пока не будет найдет клад Святого. Я же тебя уверяю, что не назову могилы, где он находится, пока моя семья не покинет пределы СССР. В том, что кладбище огромное и на его территории находятся сотни, если не тысячи склепов, сомневаться не приходится. Папа был не самым лучшим человеком Ленинграда, но и не самым глупым. Погост — не поле. Там невозможно копать землю, не вызывая к себе повышенного внимания. Ай да папа! Ай да молодец! Тебе — деревню, мне — могилу. И никуда нам с тобой теперь друг без друга не пойти.