К тете Аге они приехали в полдень. От станции до поселка пришлось тащиться пешком, что-то около двух километров. Было воскресенье, и о попутной машине нечего было и мечтать. К концу первых ста метров мать отобрала у Камила меч и, в доходчивой форме объяснив, что такому лоботрясу давно пора перестать играть в рыцарей-разбойников, сломала меч и забросила обломки в придорожные кусты, а в руки сыну всучила кое-что из многочисленных авосек, сумок и чемоданов. Вдобавок в сердцах сорвала с его головы газетную треуголку и отправила ее вслед за мечом.

Когда они ввалились на веранду к тете Аге, на матери, от жары и непомерной тяжести навешанных на нее сумок и чемоданов, не было лица, и тетя Ага, в ужасе всплеснув руками, бросилась вперед, чтобы успеть подхватить тело сестры. Охая и причитая, она усадила сестру на лавку за чисто выскобленный стол и принялась отпаивать холодным компотом.

— Что же это ты, а? — причитала она, а сестра сидела белокаменной зачарованной статуей, поглощала компот и не думала розоветь.

— Вечно ты нагрузишься как верблюд и тянешь на себе все… Куда это годится?! Палки на тебя нет, мужика хорошего, чтобы дурь раз выбил — и навсегда! Тетя Ага вошла в раж и даже показала (в воздухе, правда), как это нужно сделать.

— А то — муж… Разве у тебя муж? Вот приедет, я ему мозги прополощу!

Камил на минуту оторвался от кружки компота и представил, как тетя Ага полощет папины мозги. Папа, значит, такой худой и длинный, стоит перед тетей на всех четырех, лицо у него жалкое и постное, а тетя Ага, грозная и разъяренная, что-то месит внутри его головы обеими руками, а затем вытаскивает оттуда эти самые мокрые и белые, как выстиранное белье, мозги и, играя своими фантастическими мускулами, начинает их выкручивать. Ему стало жаль папу.

— У папы дома дела, — авторитетно заявил он. — Он, может быть, вообще не приедет.

— А ты сиди, умник! Тебя не спрашивают! — огрызнулась тетя Ага. — Дела. Много ты понимаешь… Дела! Знаем мы эти дела!

Но тайфун миновал, и тетя Ага уже только ворчала. Ее многочисленные подбородки перестали яростно трепыхаться и вновь уложились аккуратными ступеньками, лишь изредка вздрагивая. Мама наконец-то порозовела, облегченно вздохнула, будто переварила проглоченный аршин, и устало облокотилась на стол. — Что же это ты? — пожурила ее тетя Ага. — Прямо как девчонка. — Она махнула рукой. — Себя не жалеешь. А вон у тебя малец-то какой!

Камил допил компот и встал из-за стола.

— Спасибо, теть Ага.

— На здоровье, малыш, — кивнула она и, встав с лавки, принялась разбирать узлы.

Камил выскользнул в дверь, но затем просунул на веранду голову и шепотом позвал:

— Теть Ага, тетя Ага! — Чего тебе? Он поманил тетку пальцем за дверь. Она посмотрела на сестру, но та сидела, уставившись в пространство отрешенным взглядом, и не замечала маневров сына. Тетя Ага оставила узлы, разогнула спину и вышла на крыльцо. — Что тебе, Камил? — с внезапной теплотой спросила она.

Камил нерешительно переминался с ноги на ногу.

— Что, племянничек? Туалет? Вот тут, за углом…

— Да нет, теть Ага, мне не то, — смутился Камил и осторожно прикрыл дверь. — Вы мне, пожалуйста, расскажите, как пройти в Козинский замок, — попросил он свистящим шепотом. — Только так, чтоб мама не слышала… Хорошо?

Спрашивая, Камил не питал никаких надежд — сейчас получит затрещину — ишь, куда захотел, в замок! Посиди-ка дома! Но тетя Ага вдруг расплылась в улыбке, широкой и добродушной, и он увидел, что никакая она не строгая, как показалось вначале, а очень даже добрая и веселая.