Бородач радостно крякнул, наполнил пластиковые стаканчики.

— Не пьем, а лечимся! — поднял свой стаканчик и выпил. Я тоже выпил и с непривычки закашлялся.

— Запей!

Он налил мне минеральной воды, я послушно запил и принялся за сардельку. Охмелел почти сразу. Это сняло заторможенность, помогло раскрепоститься, но чувство нереальности происходящего не исчезло. Я словно раздвоился — один Ларионов сидел за столиком, закусывал, а второй наблюдал за ним со стороны.

— Сева, — наконец-то представился бородач и протянул руку через столик.

— Ларионов, — кивнул я, хотя мое «имя» ему было откуда-то известно, и пожал руку.

— Еще? — предложил он.

— Нет, спасибо. Отвык, — сказал второй Ларионов, который как бы наблюдал за первым, поглощающим сардельку.

— А я выпью, — тяжело вздохнул Сева, налил полный стаканчик, выпил залпом, шумно втянул носом воздух, но закусывать не стал. — Ну, и как тебе там показалось?

— Где — там? — Два Ларионова наконец совместились в одного, хмель, ударивший было в голову, пропал. — Ты кто — один из них?

— Если бы… — невесело усмехнулся он и отвел глаза в сторону. — Я такой же, как ты. Тоже побывал за границей.

— А от меня чего хочешь? — напрямую спросил я.

— От тебя? — удивился он. — Ничего я от тебя не хочу. Разве что посидеть вместе, поговорить, водки выпить. Знаешь, как опять туда хочется?

— Так в чем дело? Завербуйся снова. Бородач Сева удивленно посмотрел на меня.

— Ах, да, ты еще не в курсе… Вакансий для меня нет. Да ты обернись, посмотри.

Я обернулся и замер от изумления. Вместо красочной витрины бюро по найму на работу за границей я увидел пыльную витрину магазинчика скобяных товаров.

— Такие дела… — скорбно протянул Сева. — Водки налить?

— Нет. — Я отрицательно помотал головой. Защемило сердце, и на душе стало тоскливо. — Ничего не хочу. Пойду я…

— Понимаю, — кивнул он. — Иди. А я выпью.

Я молча встал и побрел домой. Вселенская апатия царила в душе, будто меня выпотрошили, и по улице передвигался не Ларионов, а его пустая оболочка.

Во дворе, по асфальту у соседнего подъезда, были рассыпаны цветы. «Кокнули-таки Хацимоева…» — вяло пронеслось в голове. Цветы были дорогими: розы и огромные гвоздики, — вряд ли кто иной в нашем доме мог расщедриться на столь пышные похороны. Реальность нашего мира настойчиво вторгалась в сознание, но я не хотел ее принимать. Какое мне дело до смерти депутата, перестрелок, вообще до чего бы то ни было?

Поднявшись на лифте к себе домой, я открыл дверь и увидел в коридоре белобрысого парнишку в одних трусах.

— Это что еще за явление? — вызывающе спросил он, недобро уставившись на меня. Из своей комнаты выглянула Машка и одарила меня недовольным взглядом.

— Это Ларионов, — буркнула она, схватила парнишку за руку и увлекла в комнату. Ни «здравствуй», ни «как дела?», ни «где ты пропадал?» Будто и не месяц не было меня дома, а на минуту вышел за хлебом.

Я прошел в свою комнату, не раздеваясь, рухнул на кровать и проспал весь день и всю ночь. Снился мне каньон, маленький домик, прилепившийся к скальной гряде, цветник у дома, спокойная речка… Ровно в семь утра, будто по будильнику, я вскочил, открыл глаза… И увидел, что нахожусь в постылой городской квартире.