— Не стоит, — поморщилась Юлия, — я уже знаю…

В другое время, это привело бы хозяев в замешательство и выглядело бы несусветной наглостью. А теперь — Хуан только сделал слабую попытку воспротивиться, когда Антонио распахнул дверь в комнату Моники.

Она лежала в разобранной постели. И была словно без сознания. Капельница, уже не нужная, стояла в углу комнаты. Вместо нее у постели на табуретке сидел сеньор Мигель.

— Что с ней? — спросила Юлия, чтобы хоть что-то сказать.

Сеньор Мигель лишь поднял на них выпуклые, слезящиеся глаза, и подбородок его затрясся, мешая говорить.

— Дон Карлос…?! — прошептала она в ужасе, не желая знать ответ.

— Не только, — вздыхает Мигель.

— Себастьян? Он… Он был здесь сегодня?!!

Он кивает. И прячет лицо в толстых ладонях.

— Но почему — она?!!

Юлия кричит, нарушая тишину, окутавшую туманом этот печальный дом. Кричит, с удивлением понимая, что больше не в силах выносить несправедливость жизни. Хуан, успокаивая, словно это у нее, Юлии, случилось горе, кладет ей руку на плечо.

— Мама всегда говорила — что нам, с Хуанитой жить, а папа должен управлять агентством… — просто объясняет он.

— Понятно…

Склонившись над брусничной скатертью, Хуанита, абсолютно безучастная ко всему происходящему, создает очередной шедевр.

Вероятно, вдохновленная непогодой и мистической чернотой за окнами, молча и рьяно, она водит кисточкой по листу бумаги размером почти со стол. Свободная часть его завалена красками, баночками, кистями и карандашами. Она рисует, не обращая внимания ни на кого и ни на что… И ей можно только позавидовать.

Хуан, двигаясь, словно сонный зомби, дает Антонио свою одежду.

Лучше не видеть, как будут смотреться на его высокой, узкой фигуре холщовые брючки и клетчатая рубашка Хуана. Пока он сидит голый, закутанный в колючее одеяло, Хуан мажет какой-то вонючей мазью его ссадины и рану на голове.

О, ужас. Это значит — пока она отдавалась Карлосу в шелках и роскоши, Себастьян выпил всю кровь из Моники и…

Она застонала. Закачалась, сидя на диване. Сжала ладонями голову, раскалывающуюся от тоски и ужасных мыслей. Неразрешимых мыслей.

— Простите, сеньорита… Мы, вас предупреждали сразу… почти сразу.

Сеньор Мигель, как видно, истолковал это ее страдание по-своему.

— Мы не хотели этого, простите. Нужно было сказать вам все еще тогда… мы говорили…

— Да-да, говорили, говорили… Все нормально.

Хуан накрывает их обоих пледами и кормит супом, сваренным из улиток и мидий. Юлия почти не ест. Ее лихорадит — от вида и запаха этой еды. Убожество всего этого теперь, после дома на холме, так бросается в глаза! Каждая мелочь, раньше воспринимавшаяся, как должное, от пыли в углу прихожей до засохшей мухи между оконными рамами. И даже тонкая, почти незаметная трещинка на фаянсовой чашке, из которой она пьет жасминовый чай со слишком резким запахом, от которого уже мутит… Значит, она и вправду монстр. Еще худший, чем он.

И ведь она могла бы — нет, и сейчас еще может — ничего этого не видеть! Не чувствовать больничного запаха смерти, не видеть рук сеньора Мигеля, закрывших одутловатое лицо… Не помнить о глазах Антонио.

Она хочет только одного. Хочет вернуться в спальню с черной шелковой кроватью, камином и креслом. К Карлосу, который — и она знает это точно — который ждет ее. Все еще ждет. Тоска, острая и мучительная, сжимает желудок спазмами при одной мысли о силуэте на террасе третьего этажа.

Юлия решительно отставляет в сторону чашку с так и не выпитым остывшим чаем.