Любимец курса мог выбрать любую, но предпочел именно ее – тихоню, приехавшую из Казани, застенчиво улыбающуюся, боящуюся занять лишнее пространство.

Все было так необычно, как в авторском кино, – предложение выйти замуж Алена получила на крыше недостроенного дома, куда Егор позвал ее выпить сангрии под звездами, и кольцо было медным, с необработанным изумрудом, грубо выполненным, но обладающим своеобразной мрачной красотой. «Медь и изумруд – символы Венеры, Афродиты. Сама любовь, и женственность, и страсть», – объяснил он.

А еще в тот вечер, на той же крыше, Егор сказал своей уже теперь невесте, что человек он, в принципе, покладистый, однако есть один, всего один-единственный, пунктик, сводящий его с ума.

Ревность.

Кому-то льстит, когда его ревнуют. А вот Егор начинает чувствовать себя как в запертой клетке.

– Я готов простить тебе многое. Мне наплевать, если ты неряха, мотовка или сплетница, но хоть однажды услышав от тебя заданный в особенной, самой за себя говорящей интонации вопрос: «А где и с кем ты был?», я соберу вещи, и больше ты никогда меня не увидишь. И да, еще одно. Мой телефон – мое личное пространство. Если хоть пальцем его тронешь – нам придется расстаться.

Алена тогда удивилась. Они стояли у бортика крыши, под тусклыми московскими звездами, и на ее пальце поблескивал изумруд, и все это было похоже на сон. Кажется, она любила кого-то впервые. Все, что было раньше, с другими мужчинами, – приязнь, симпатия, нежная дружба, влечение и даже попытки сопоставить реальность с абстрактным и неописуемым понятием «счастье», которым были пропитаны ее любимые книги, – ни в какое сравнение не шло с миром, который открывал для нее этот человек.

В этой альтернативной Вселенной все было на пределе, все было обусловлено любовью в высочайших ее аспектах и все было тождественно собственной противоположности. Совместные слезы здесь были критерием близости, здесь было допустимо выражать горе хохотом, здесь каждая эмоция словно дробилась на сотни мельчайших оттенков, которые мог распознать только гурман.

Все те полгода, что они были вместе, Алена чувствовала себя сложносочиненным музыкальным инструментом, с которым работает талантливый мастер-настройщик. Как будто бы Егор открыл ее, все ее белые пятна, на каждом поставил помеченный своим именем флаг. И если бы он однажды просто исчез, отверг бы ее, предпочел бы кого-то еще (а не думать о таком Алена не могла – знала ведь, как в институте все сплетничают об их мезальянсе и о «ну что он в этой мыши невнятной нашел») – она все равно была бы благодарна за проведенные вместе дни.

– Егор, а почему ты вообще решил сейчас об этом поговорить? У тебя были какие-то проблемы с ревностью? В прошлых отношениях?

– Были, – признался он. – Я тебе уже рассказывал. Что-то серьезное случилось в моей жизни всего дважды, и оба раза мы расставались из-за ревности.

– Ты никогда не рассказывал подробности… Но я-то, вроде бы, на ревнивую не очень похожа? – Ее слабая улыбка осталась без ответа.

– И те девушки тоже не были похожими, поверь. Все началось, когда мы уже поселились вместе. Постепенно так… Сначала я просто замечал скрытое недовольство. Это уже было очень грустно. Они ведь пытались терпеть, скрывать, работать с собою. Обе были женщинами умными и тонкими. Но когда так близко знаешь человека, невозможно не понять, что ему больно, какой бы широкой улыбка ни была.

– Это все было на ровном месте? Ты не давал им повода для ревности?

– Ревности не надо ничего давать, – усмехнулся Егор.