Но все-таки настроение было испорчено. И сам лес как будто бы стал немного другим – еще недавно и золото солнечного света с неба лилось, и птицы перекликались так весело, как бывает только в зените лета, когда воздух наполнен предвкушением. А сейчас на лес опустилась тишина, и это было непривычно. Больше не было ни стрекота жучиных крылышек, ни шелеста листьев – казалось, все вокруг замерло, как хищник на несколько мгновений замирает перед атакой. К тому же, никто не был уверен в направлении. Вроде бы, шли на юг, каждые сто метров сверялись с компасом, только вот на глаза попадались одни и те же полянки, одни и те же поваленные сосны.

И вдруг кто-то воскликнул:

– Ну наконец-то! Смотрите, там, впереди, чей-то дом! Сейчас кто-нибудь нам подскажет дорогу. Наверняка это уже окраина леса, кто же строит себе жилище в чаще.

И правда, сквозь ветки просвечивали какие-то темные доски. Образ финишной ленты прибавляет сил – и те, у кого были стерты ноги, и те, в чьей голове роились мрачные и не вполне укладывающиеся в реальность мысли, – пошли веселее.

Однако стоило им подойти чуть ближе, весь энтузиазм сошел на нет – да, это был домик, человеческое жилище, но до такой степени разрушенное, что становилось ясно – здесь никто не жил по меньшей мере лет пятьдесят. Отсыревшие прогнившие бревна, покосившаяся крыша, оторванные ставни, почти полностью разложившееся крыльцо.

Зачем-то они все-таки поднялись в дом, при этом едва не поломав ноги, – ступеньки истлевшего крыльца рассыпались под их весом. Дверь с трудом, но поддалась – тяжело, с неприятным глухим скрипом.

Внутри пахло болотом и плесенью. Несмотря на отсутствие стекол, здесь было темно, молодым людям пришлось подсвечивать путь экранами мобильных телефонов. Никто из них не смог бы объяснить – зачем они вообще пробрались в недра этой развалины, ведь это могло быть небезопасно. Шли и шли. Возможно, это была жажда хотя бы иллюзии крова. Возможно, они надеялись успокоиться, увидев хотя бы покрытый пылью и плесенью отпечаток чьего-то былого очага.

В домике все было вверх дном – то ли многие годы назад отсюда уезжали второпях, то ли его разграбили уже после отъезда хозяев. Покосившаяся самодельная мебель – стол из еловых досок, две скамьи, сундук, полки, уставленные потрескавшейся глиняной посудой. Везде паутина, по стенам разрослись древесные грибы. На покрытом толстым слоем желто-зеленой пыльцы столе – единственный граненый стакан. Который тут же притянул к себе взгляды вошедших, потому что был относительно чист. И наполнен чем-то белым.

Подошли ближе, кто-то взял стакан в руки, поднес к носу и потрясенно прошептал:

– Это же молоко… И оно не скисшее. Его налили совсем недавно.

Все молчали, потрясенные. Этот сгнивший домик – вот-вот сложится, как карточный, этот нависший потолок и выбитые окна, еле открывшаяся дверь, пыль, паутина – здесь явно никто не был уже долгие годы. И деревень поблизости – нет. И людей.

А молоко – живое, свежее, еще не остывшее даже – вот оно, в пусть и плоховато, но промытом стакане. Как будто бы кто-то ждал их в гости, как будто бы кто-то их нарочно сюда привел.

Они молчали и почему-то старались друг на друга не смотреть, как будто бы каждый из них находился в особенном и печальном виде транса – Трансе Понимания. Как будто бы каждый точно знал, что ему остались считаные мгновения в этой жизни и в этом теле, и хотел провести эти драгоценные минуты наедине с собой.

Откуда возвращаются

(Продолжение)

Это невыдуманная история. Рассказал мне ее один человек, в молодости увлекавшийся охотой.

– Я вообще материалист, но однажды случилось со мною такое, чему я до сих пор найти объяснения не могу.