Она плачет, и не потому что ей грустно, а потому что не может выразить то, что чувствует.

Она знает, что нет таких слов, которые будут достаточно хороши для этого момента.

Мы оба молчим, ибо я тоже не могу найти подходящих слов.

Я прижимаюсь щекой к ее макушке и осматриваю квартиру. Смотрю на картину на стене гостиной. Улыбаюсь, вспоминая ту ночь, когда впервые пришел в эту квартиру и увидел ее. Я знал, у нее где-то должна быть эта картина, но увидеть, что она висит в ее гостиной - воистину невероятное чувство.

Это было нереально.

Я хотел рассказать ей об этом с самого начала. Хотел рассказать о ее связи с этой картиной. Хотел рассказать о нашей с ней связи.

Но я этого не сделал, и никогда не сделаю, потому что это не мое признание.

Я не могу с ним делиться.

Это признание принадлежит Адаму.

Я сижу на полу в коридоре, рядом с больничной палатой моего отца.

Вижу, как она выходит из соседней палаты.

- Ты просто выбрасываешь их? - спрашивает она в недоумении.

Ее слова адресованы женщине, за которой она следует по коридору. Я знаю, что женщину зовут Лидия, но до сих пор не знаю имени девушки. И не потому, что не пытался узнать.

Лидия оборачивается, в руках она держит коробку. Она смотрит на ее содержимое, затем снова на девушку.

- Он не рисовал уже несколько недель. Они не нужны ему больше, они просто занимают место.

Лидия отворачивается и ставит коробку на стол медсестер.

- Вы бы могли найти, куда их можно выбросить? - спрашивает она дежурную медсестру.

Прежде чем медсестра соглашается, Лидия уже идет обратно в палату и возвращается через несколько секунд с несколькими пустыми полотнами. Она устанавливает их на стол рядом с коробкой, в которой, как я теперь понимаю, находятся принадлежности для рисования.

Девушка стоит и смотрит на коробку, даже после того, как Лидия возвращается в больничную палату. Она выглядит расстроенной. Словно прощаться с вещами так же трудно, как прощаться с ним.

Я наблюдаю за ней в течение нескольких минут, в то время, как ее эмоции начинают просачиваться в виде слез. Она вытирает их и смотрит на медсестру.

- Не могли бы вы не выбрасывать их? Могли бы вы просто… отдать их кому-нибудь?

Медсестра слышит печаль в ее словах. Она тепло улыбается и кивает. Девушка кивает в ответ, а затем поворачивается и медленно направляется в больничную палату.

Я не знаю ее, но у меня, скорее всего, тоже была бы такая же реакция, если бы кто-то захотел выбросить вещи моего отца.

Я никогда не пытался прежде рисовать картины.

Нет, все же иногда бывало.

Неожиданно для себя обнаруживаю, что встаю и направляюсь к сестринскому посту. Смотрю на коробку, полную всевозможных красок и кистей.

- Можно мне…?

Предложение не успевает покинуть моего рта, как медсестра подталкивает мне коробку.

- Да пожалуйста, - разрешает она. - Возьми. Я не знаю, что с этим делать.

Хватаю принадлежности и ухожу в палату отца. Складываю их в единственный доступный уголок пространства. Остальная часть его больничной палаты полна цветов и растений, которые несут сюда все последние несколько недель. Мне, вероятно, следует что-то с ними сделать, но я все еще надеюсь, что он в скором времени проснется и увидит их все.

Пристроив инструменты для рисования, иду к стулу, стоящему рядом с кроватью отца и сажусь.

Смотрю на него.

Смотрю на него в течение нескольких часов, пока мне не становится настолько скучно, что я встаю, пытаясь найти что-нибудь еще, на что можно посмотреть.

Иногда я разглядываю чистый холст на столе. Даже не знаю с чего начать, поэтому провожу весь следующий день, разделяя свое внимание между отцом и холстом.

Иногда прогуливаюсь по больнице.

Не знаю, сколько еще таких дней я смогу вытерпеть.