Закрыв окно, Моррис задержался, чтобы еще раз взглянуть на себя в зеркало. Пиджак от Армани, галстук от Версаче, рубашка от Джанфранко Ферре – безукоризненная элегантность. – Но теперь, когда появилась возможность обзавестись всеми этими чудесными вещами, стало понятно, что этого еще не достаточно. Необходимо гораздо больше. Искусство, культура и чувство собственного достоинства; нужно жить среди людей, которые признают эти духовные ценности и пестуют их в своем кругу. Вот потому его брак и обернулся такой нелепой, такой трагической ошибкой. Если вечером останется время, надо заехать к Форбсу…

– Паола! – Моррис вышел в коридор. – Паола, уже половина девятого!

Ответа не последовало. Он заглянул в спальню. Жена – уютно раскинулась под пуховым одеялом. Туго завитые каштановые волосы разметались по розовой подушке. Но не было в ней светлого детского простодушия покойной сестры. Не говоря уже о том, что Массимина в недолгие золотые дни их романтического побега всегда была на ногах с утра пораньше.

Он присел на край кровати и принялся разглядывать женщину, с которой так оплошно соединил свою судьбу. В конце концов, надо же хоть в чем-то находить отдушину. Иначе остается только заделаться еще одним подкаблучником, добытчиком денег для безмозглой бабы, а та пусть вытворяет что хочет. Наконец Паола, не открывая глаз, спросила:

– Как, ты сегодня не на работе, Мо?

Моррис терпеть не мог, когда его так называли.

– Sono i morti. День поминовения.

– Giusto, вот именно. Так чего ты поднялся? Нам же ехать на кладбище только в районе одиннадцати. Залезай в постельку, побалуемся.

– Надо еще расплатиться за цветы для Массимины, – сухо ответил он. – И потом, завтра у тебя последний экзамен.

– Господи, муть какая! Ну иди же сюда, Мо, сделай мне как вчера. Я так соскучилась… – Паола заурчала и изобразила вульгарный жест.

Стараясь подпустить в голос заботливых ноток, Моррис пробормотал:

– Перед экзаменом каждый час идет за день, не пришлось бы тебе завтра пожалеть.

Паола рывком села в постели. Соски, проглянув сквозь тончайший кремовый шелк ночной рубашки, напомнили Моррису шоколадные трюфели, которые двадцать лет назад мать клала ему в рождественский чулок. Груди Паолы были меньше, чем у Массимины, но тверже и, надо признать, изящнее. Состроив недовольную гримасу, она протянула руку за пачкой «Ротманс», щелкнула зажигалкой из полированного серебра. Эта ее привычка, вкупе со страстью к дискотекам, вызывающими панковскими тряпками и придурковатыми, хотя вполне приличными по местным меркам приятелями, находилась, как теперь сознавал Моррис, в жестоком противоречии с теми представлениями о достойной жизни, которые вдохновляли его долгие годы.

Его папаша тоже курил «Ротманс».

– Ну так что?

– А, не пойду на экзамен, и все дела.

Моррис набрал в грудь воздуха, собираясь возмутиться. Как можно губить – будущую карьеру из-за глупого страха перед последним экзаменом?

– Знаешь, Мо, ну на кой мне сдался этот диплом по архитектуре? Соображаешь? – Паола – кокетливо склонила голову к плечу. – Деньги у нас уже есть, факт. Через месяц-другой Mamma, хочешь не хочешь, отправится вслед за Мими к старому ангелу. У тебя будет твоя фирма, и поплывем по волнам.

«Старым ангелом» она называла довольно помпезное изваяние, украшавшее семейный склеп.

Поморщившись от такого цинизма, Моррис счел своим долгом заметить, что деньги деньгами, и они, разумеется, не помешают, но работа архитектора позволит самоутвердиться в этой жизни.

– Ох, Моррис, какой же ты зануда! – Паола зашлась своим хрипловатым, покровительственным смешком.