— Сегодня не наша очередь. Можно спать.

Павел так и не смог сомкнуть глаз. Яркий свет выжигал их, и только перед утром забылся в коротком сне. С команды «подъем» начался первый тюремный день, за ним последовали другие, и только на седьмые сутки его вызвали на допрос. Странно, но он испытал облегчение, ему не терпелось поскорее встретиться лицом к лицу с теми, по чьей злой воле его бросили в тюрьму.

Конвой доставил Павла на четвертый этаж. Здесь обстановка резко отличалась от той, что ему пришлось увидеть за дни, проведенные во внутренней тюрьме НКВД. Серые, невзрачные панели сменились на дубовые; толстый ворс красной ковровой дорожки заглушал шум шагов.

Напряжение, появившееся в действиях конвоя, невольно передалось Павлу.

«Похоже, допрос предстоит у начальства», — подумал он и не ошибся.

Коридор закончился, и они вошли в просторную приемную. Вышколенный офицер принял арестанта у конвоя и завел в кабинет. В глаза Павла бросился огромный, почти во весь рост, портрет Вождя.

Его беспощадный взгляд гвоздил «врага народа» к полу. Многоликий образ коммунистического «бога» преследовал Павла с первых шагов по советской земле: на дальней погранзаставе, на военном аэродроме, в кабинетах и на гигантских плакатах, занимавших целые фасады домов. Он, великий и непогрешимый, властвовал над жизнями миллионов людей. Вознесенный на недосягаемую высоту созданной им чудовищной пирамиды власти, Вождь снисходительно взирал на суету человеческого муравейника. Местечковые вожди, живущие и благоденствующие всецело от его щедрот и милостей, готовы были растерзать любого, на кого укажет «божественный» перст.

Павел опустил глаза. Под портретом в кресле восседала моложавая и невыразительная копия Вождя. Щеголеватая щеточка усов а-ля Сталин. Холеное и пресыщенное лицо, модная прическа никак не говорили о тяжком бремени забот, лежащих на плечах комиссара госбезопасности второго ранга Богдана Кобулова, заместителя наркома внутренних дел СССР, давнего и испытанного соратника Лаврентия Берии.

Цепкий и колючий взгляд темных, на выкате глаз обдал Павла холодом. Лицо Кобулова излучало неприкрытую угрозу. Он повелительно махнул рукой, и помощник покинул кабинет. Вместо него вошел плотный, крепко сбитый, русоволосый майор и занял место за приставным столом. По описанию Хосе, Павел догадался: Лев Влодзимирский, начальник следственной части по особо важным делам НКВД СССР — один из самых жестоких следователей.

«Выходит, дела мои плохи», — поежился Павел, но не дрогнул и смело посмотрел на Кобулова.

Тот пододвинул к себе дело, и толстые, густо поросшие волосами пальцы зашелестели страницами. Бегло просмотрев постановление об аресте, Кобулов вскинул глаза на Павла, прошелся по модному пиджаку и сквозь зубы процедил:

— Ишь, вырядился, буржуй недорезанный!

Павел опешил, такого начала он не ожидал.

— Чего молчишь? Язык проглотил? Ну, ничего, и не таких раскалывали, — с презрительной усмешкой произнес Кобулов.

— Там лаптей и косовороток не продают, — огрызнулся Павел, и в нем заговорила злость.

Усы описали замысловатую дугу и встали дыбом. В голосе Кобулова отчетливо зазвучал южный акцент:

— Ах, ты гныда! Над органами издаваться! Да я тэбя в порошок сотру, японская ты подстилка! Завалил резидентуру и еще пасть разэваешь!

— Я? Резидентуру? — Павел потерял дар речи.

— Я, что ли? Контра ты недобитая!

— Абсурд! Бред! — пришел в себя Павел.

— Что?.. Лэв, ты пасмотры на эту мразь! У него хватает наглости вякать, — прорычал Кобулов. — Брэд? Да тут, — его палец трепал страницы, — столько написано, что тэбя, сука, на тот свет можно хоть сейчас отправить!

— Свидетелей тоже хватает, — подал голос Влодзимирский.