Вилли. А кто лучше — Джек или Фрэнк?

Модена. Из тебя вышел бы классный репортер. Джек говорит, что у всех у них есть одна безотказная кнопка. Любопытство. Разожги их любопытство — и можешь терзать их часами. Ответа ты от меня не добьешься.

Вилли. Ладно, я уже сама догадалась кто.

Модена. Спрашивать не стану».

(6 марта 1960 года)

Другая фраза из разговора с АКУСТИКОЙ (9 марта, 1960) свидетельствует о том, как страдает от одиночества СИНЯЯ БОРОДА в отсутствие ЙОТЫ: «Теперь, когда он уехал, меня будто выпотрошили». Полнейшее счастье и полнейшая опустошенность — вот составляющие ее отношения к нему.

СТОУНХЕНДЖ, если позволите, случай совсем иного рода. Внимание СТОУНХЕНДЖА к ее запросам — все эти россыпи даров оральных — влечет ее как наркотик наркомана. Копать тут дальше? Жду ваших соображений.

13

Жду ваших соображений. Ответ на мой запрос должен был поступить к утру, но к этому времени я был во власти чудовищного похмелья. Накануне вечером, отправив телеграмму по каналу УПЫРЬ-СПЕЦ., я, как обещал, пошел ужинать с Тото Барбаро и совершил ошибку, попытавшись пить с ним на равных. Теперь единственным утешением могло служить лишь то, что отрава оказалась бесплатной. К моему удивлению, Ховард проявил великодушие и списал растрату по статье «Накладные расходы».

— Я рад, что ты взял на себя заботу о Барбаро, мне хлопот меньше, — признался он. — Пои его, корми, выуживай все, что можешь, только ничего не обещай.

В начале застолья я чувствовал жуткую усталость. Ничего удивительного — две ночи подряд я спал на письменном столе.

Тото ждал меня в выбранном им ресторане. Испания, средневековой декор, мрак и, естественно, дорого. Название заведения — «Уголок Сервантеса» — было чуть не выдавлено из моей памяти богатырским abrazo, в котором я утонул, едва подойдя к его столику. Человек он был могучий. Я начал понимать, какую существенную роль может играть обыкновенное объятие в сигнальной системе общения со «своими», наблюдая, как он то и дело встает из-за стола, приветствуя проходящих мимо нас кубинцев. К тому же эти паузы были для меня передышкой. Ведь после каждого из бесчисленных golpes кубинского рома в сопровождении «единственного в своем роде» угря и похожих на кальмары тапас Барбаро неизменно возвращался к вопросу о деньгах.

А какая могучая стать! Большая круглая голова, лысая, если не считать венчика стриженых седых волос на затылке, от уха до уха. Голова эта по параболе переходила в плечи, и Барбаро был бы похож на борова, если бы не профессорские очки в стальной оправе, придававшие ему ученый вид. Из-за своих поистине необъятных размеров он носил черные водолазки, и если бы он приспособил сверху белый воротничок, то легко сошел бы за священника в весе слона — не слишком веселая компания для времяпрепровождения. Кубинский же юмор до поры до времени был для меня не прозрачнее кубинского рома. Мы снова и снова возвращались к бюджету. Скоро мне стало ясно: Барбаро пытается не убедить меня, а втемяшить свои доводы мне в башку. Моя плоть, похоже, постепенно обмякала, и не ровен час завтра я не смогу противостоять ему в очередном споре.

— Ваш Эдуардо — скряга, — напирал Тото.

— Решение принято наверху, — отбивался я. — Вы ставите Эдуардо в сложное положение.

— Не в такое уж и сложное для него, а для меня — немыслимое. Вы предлагаете сто пятнадцать тысяч долларов в месяц! Это же издевательство.