|
Однако необходимость получить ваши деньги, чтобы купить на них оружие, заставляет меня продолжать: я хочу, чтобы вы лучше понимали мою страну. Куба — страна монокультуры. Кто-то считает, что главных статей у нас две, имея в виду и табак, но фактически мы выживаем, выращивая сахарный тростник. Это единственное, что приносит нам выгоду. Поскольку спрос на сахар на мировых рынках колеблется, наша судьба нам неподконтрольна. В этом веке мы продавали наш сахар от паршивого цента за фунт до максимум двадцати центов. В экономическом смысле мы шарик на колесе рулетки. — Он тяжело вздохнул и положил увесистую руку мне на локоть. — Мы хвост, который виляет из стороны в сторону в зависимости от колебаний экономики других народов. Отсюда и наше патологическое стремление самим творить нашу историю. Такова природа азартного игрока. Мы доверяем нашим чувствам.
Мне стало немного легче. Не знаю, что повлияло, возможно, алкоголь, но я понимал его испанскую речь, а он пустился в рассуждения о разнице в политике двух стран. — Американский законодатель, — уверял он меня, — провалившись, испытывает лишь собственное унижение. Ваши люди измеряют свою ценность меркой своего эго. Когда американец терпит политическое поражение, в его эго образуется дыра, только и всего. На Кубе такое поражение — это нередко гибель. Убийство для нас, видишь ли, одна из элементарных форм неприятия. Любопытная разница. — Согласен. — Фидель — хороший малый, когда ты с ним с глазу на глаз, понимаешь меня? — Я слушаю. — Он на Кубе вождь по одной простой причине. Cojones. Более мужественного человека не встретишь. — За что же вы его ненавидите? — Ненависти у меня к нему нет. Я не признаю его. Студентом, в начале тридцатых, я поддерживал Рамона Грау Сан-Мартина. Рамон это оценил. Я считался самым крутым в своем потоке, а там, в Гаванском университете, ценность каждого измерялась отнюдь не интеллектом. О нас судили по нашим cojones. Мы были самыми крутыми студентами в мире. Кто бы стал у нас в университете уважать студента, у которого не было под рубашкой револьвера. В нашем потоке я был первым заводилой, и главной моей целью было устранить нашего насквозь продажного и окончательно запятнавшего себя тогдашнего президента Мачадо. И я бы наверняка преуспел, будь у нашего политического лидера Рамона Грау Сан-Мартина подходящих размеров cojones. Когда он сказал мне, что не поддержит эту акцию, я голыми руками разнес в щепы его письменный стол. Роберто, я поднял этот стол в воздух и грохнул его об пол так, что он разлетелся на куски. Да, в свое время ребята меня уважали. — Вот так же уважали когда-то и Фиделя, — продолжал Тото. — Помню, как в конце сороковых годов он ввязался во внезапно возникший спор с другими студенческими вожаками. На смелость — кто кого. Надо было разогнаться на велосипеде и въехать в кирпичную стену. На полной скорости. Никто не смог. Сворачивали в последний момент. А Фидель на полном ходу вмазал в стену. Потом друзья отвезли его в больницу. Спустя час он появился с перевязанной головой и сломанным носом и выступил с речью. — Так почему все-таки вы его не одобряете? — Он безответствен. Ему бы стать бандитом. Вроде вашего головореза с Дикого Запада Билли Малыша. У него такая железная воля, что он никогда не оборачивается назад. Чем больше риск, тем шире его улыбка. Хотя коммунизм и не близок ему по духу, по темпераменту Фидель приемлет эту идеологию, ибо она провозглашает: «Воля народа воплощена в воле вождя». Это единственная роль, которую Фидель считает достойной себя. Поэтому он и снюхался с коммунистами. А в итоге стал наихудшим вариантом правителя для Кубы. — А кто был бы лучшим? — О, chico, я бы прежде всего сказал, что это должен быть мудрый человек, демократ, который мыслит здраво и разумно следит за сохранением извечного для Кубы баланса. |
