Когда мы добрались до его номера, он был весь в мыле словно загнанная лошадь. Наверняка был в нашем заезде момент, когда он подумал, что это конец, — так доверительно, будто я приходился ему братом, всхлипнул он:

— Ай-й-й, hermano! — и ткнулся лбом в мое плечо, превозмогая боль. В комнате он рухнул на кровать, затем приподнял руку и, изобразив большим и указательным пальцами размер пузырька — совсем крохотный, — прошептал: — Нитроглицерин.

Я испугался, что вот сейчас открою шкафчик, а пузырька не окажется, но тот нашелся моментально. Надпись «Нитроглицерин» была на одном из семи разномастных пузырьков с лекарствами всех видов и размеров. Выстроившись в рядок на узенькой стеклянной полочке, они чем-то напоминали заднюю шеренгу шахматных фигур.

Потом произошло чудо. Тото бросил две крошечные белые пилюльки под язык, извинился, прикрыл за собой дверь в ванную и после оглушительного приступа рвоты и прочих извержений вернулся в комнату, настолько оправившись, что откупорил бутылку añejo и настоял на очередном golpe. Прежде чем глотнуть, он сунул в рот еще одну таблетку нитроглицерина.

— Вот так в один прекрасный день я и умру от разрыва сердца, — заявил он. — Это будет расплатой за мое обжорство. То самое обжорство, которое, chico, заменяло мне неуемную жадность, — по-испански это прозвучало как voracidad prodigiosa, — которую я, достопочтенный председатель сената, никогда не позволял себе удовлетворять.

— Ole, — произнес я и поднял бокал.

— Да, вот так и умру — внезапно, от разрыва сердца, — повторил он. — А когда это произойдет, вы потребуете вскрытия.

— Зачем?

— Чтобы посмотреть, не был ли я отравлен.

Я попытался вежливо улыбнуться. Древний постулат семейства Хаббардов гласил: никогда не спеши с ответом на экстравагантное заявление.

— Прошу прощения, — произнес я, — не могли бы вы уточнить?…

— Я умру от инфаркта, — провозгласил он в третий раз. — А вскрытие может установить, подсыпали мне при этом какой-нибудь химии или нет.

Я вздохнул. Вряд ли это был подобающий моменту звук, однако я просто не желал брать на себя обязательства, от выполнения которых в дальнейшем мог уклониться.

— Только полиция, Тото, или ваши родственники, — сказал я, — могут потребовать вскрытия. Я же ни то ни другое.

— В данный момент ты мне физически ближе родного сына. И уж наверняка будешь повыше полиции. Фактически, я уверен, ты можешь приказать им что делать.

— Да я и штраф у них оспорить не могу.

— Chico, тебе нет никакой нужды признаваться мне, что ты — ЦРУ, но, ради Бога, не чувствуй себя обязанным каждый раз это опротестовывать. Я не стану затруднять тебе жизнь больше, чем надо. Но один момент важен чрезвычайно: надо отправить весточку наверх… — Он разогнул указательный палец, ткнул вверх и добавил: — …нашему отцу. — Я на мгновение решил, что Тото имеет в виду нашего общего Отца Небесного, но он тут же пояснил: — Нашему, который твой.

— Вы ведь с ним даже незнакомы.

— Я знаю, кто он. Короче, мне обязательно надо поговорить с твоим отцом.

Теперь по крайней мере я усек, за каким чертом Фаустино Барбаро искал моего общества. И хотя особой симпатии я к нему не питал, все же почувствовал себя уязвленным.

— Я не стану предпринимать попыток связаться с ним, пока не буду знать больше.

— Это касается его благополучия.

— Вы в состоянии позаботиться о благополучии моего отца?

— На меня вышли два парня.