Так бывало всегда. С тех пор как мне стукнуло четырнадцать, он неизменно заставлял меня совершать эти долгие, изнурительные забеги всякий раз, как мы оказывались вместе, и я неизменно проигрывал. Мне иногда казалось, что главное событие в жизни отца произошло задолго до его прихода в УСС, а затем в ЦРУ, — это произошло, когда он получил звание лучшего левого хавбека второй сборной Америки по футболу, присвоенное ему Ассошиэйтед Пресс по итогам сезона 1922 года. Разумеется, он так и не простил себе, что не попал в первую сборную, но таков уж мой отец.

Я завел дружбу со сторожем бассейна в «Фонтенбло», поэтому повез отца туда, и мы переоделись в свободной пляжной кабинке; я предусмотрительно прихватил с собой лишние плавки, и через несколько минут мы выскочили на пляж для пробежки.

И вот тут я возблагодарил Модену. Хотя в числе ее прочих прелестных противоречивых качеств было стремление во что бы то ни стало сохранять свои длинные серебряные ногти, спортивного азарта в ней тоже было хоть отбавляй. Я мог преподать ей азы парусного спорта и показать разные приемчики для большей раскованности на теннисном корте. Модена схватывала все на лету, но и сама оказалась прекрасным наставником в прыжках с вышки и в плавании наперегонки. Бывало и так, что, выкроив время, мы по ее настоянию бегали по пляжам взапуски. Так что, невзирая на хронический недосып и столь же постоянную необходимость борьбы с синдромом похмелья, я все же был, как никогда, в форме для стайерского поединка с моим пятидесятитрехлетним отцом, у которого, как я с облегчением и одновременно с грустью заметил, на поясе прибавился лишний дюйм.

— Мы не будем по полной программе, — сказал он, — так, пробежимся немножко.

И мы помчались на север по бесконечной ленте майамского пляжа, по широкой, утрамбованной волнами полосе, к этому часу уже раскалившейся как сковорода. По левую руку, на суше, мимо нас проплывали громады отелей, белые, сверкающие, монументально-однообразные. В глазах зарябило от навалившейся жары, и узкая повязка на моей голове сдавила череп, добавив еще одну пытку к бесчеловечным издевательствам над собственной плотью, а мы все бежали и бежали рядом, накручивая уже вторую милю, и дыхание Кэла стало откровенно прерывистым, тяжелым, и струйки пота заструились по изгибам его могучего волосатого торса, а я все летел с ним вровень, решив, что сегодня, именно сегодня, подстегиваемый невидимым присутствием Модены, я наконец приду к финишу первым.

Через полторы мили мы повернули назад, потея и задыхаясь, но по-прежнему труся буквально шаг в шаг, теперь уже в полном молчании. Кэл уже не спрашивал, хорошо ли клюют тарпун и парусник, не вспоминал тунца весом в семьсот восемьдесят фунтов, которого он поймал в первый же день рыбалки у берегов Ки-Уэста восемь лет назад, — нет, теперь он молчал, и я молчал, а гладь песка казалась мне длиннющим горным подъемом, какой я когда-либо брал, и небо над головой закачалось, как пол под ногами пьяного в стельку танцора. Я знал, что мы будем бежать до самого «Фонтенбло» или пока один из нас не рухнет, но раз я не намерен сдаваться, а Кэл и подавно, то мы все бежали и бежали, плечом к плечу, по нескончаемой ленте пляжа, и ни один из нас не осмеливался вырываться вперед, боясь, что не хватит дыхания, — казалось, сделай лишь небольшое усилие, опереди соперника на пару шагов, и тебе конец. Все же это был хоть уже и вялый, но бег, и когда мы вышли на финишную прямую и знакомый силуэт «Фонтенбло» замаячил в нескольких сотнях ярдов за три отеля от нас, потом за два и наконец за один, мы одновременно стартовали, точнее сказать, в четыре ноги вздыбили песок и на какую-то долю секунды увеличили темп, и мне показалось, что весь мир погрузился во тьму, когда я вырвал у Кэла последние пять ярдов и с облегчением схватился за ограду пешеходной дорожки в том месте, откуда мы стартовали.

Минут пятнадцать ушло у нас на то, чтобы, ковыляя туда-сюда по пляжу, восстановить силы для заплыва, а потом, когда мы вылезли из воды с еще окончательно не выясненным «кто кого?», у Кэла хватило запала и для боксерского поединка.