|
Нашей Альфочке приходилось натягивать перчатки, заботясь о своих коготках: она обматывала кончики пальцев клейкой лентой, подсовывала под ногти ватные подушечки, но никакие ухищрения не помогали, и она проигрывала из-за этого в среднем два гейма в каждом сете, а ногти все равно ломались. Она плакала над ними куда горше, чем, как я подозреваю, стала бы оплакивать меня, рыдала безутешно, жалея потраченные на них часы и сомневаясь в пригодности этих длинных, как у китайских мандаринов, ногтей, зато как ловко она орудовала ими вечером в ресторане при свете свечи, как изящно смотрелся тонкий мундштук с дымящейся сигаретой в ее руке, и в эти минуты я понимал, что составные ее души разнятся, как орхидея и сорняк.
В тот вечер, когда Модена вернулась домой, я ни словом не обмолвился о том, что узнал. Казалось, я способен убить ее, но только казалось. Значило ли это, что любовь поглотила меня целиком? А Модена даже и не попыталась объяснить, почему после четырех суток утомительных перелетов ей не только не дали выходного, но и более того: в отличие от прежнего, щадящего, расписания уже на следующее утро поставили на рейс Майами — Вашингтон и в тот же день обратно, а затем еще два дня в том же духе — неслыханное сальто-мортале: семь рабочих смен подряд! Она наверняка понимала, что я не так глуп и догадываюсь, что она была в своего рода отпуске, но я выяснил подробности лишь спустя неделю, когда очередная запись телефонного разговора СИНЕЙ БОРОДЫ с АКУСТИКОЙ была доставлена мне из УПЫРЯ все тем же бабуином. Модена провела эти четыре дня в Чикаго с Сэмом Джанканой. Редактируя расшифровку, я обнаружил, что любопытство Вилли под стать моему. Переспала ли Модена с Джанканой? Нет, уверяла Модена, чего не было, того не было. Просто Сэм начал ей нравиться. — Честно, Вилли, он такой, как все смертные. — Тебе что — его жалко? — Нет. Для этого он слишком силен. Но есть в его жизни какая-то печаль. — Например? — Перестань устраивать мне перекрестный допрос. Тут они начали повторяться. Я убрал из разговора все второстепенное и отослал Проститутке портрет Джанканы.
«Вилли. Он пригласил тебя домой? Модена. Безусловно. Вилли. Королевский дворец? Модена. Нет, но снаружи весьма элегантно, похоже на замок. Даже на крепость. Красиво обточенный камень. И довольно далеко от города, в Оук-Парке. Вилли. На север от Чикаго? Модена. Да. Оук-Парк. Сэм удивился, когда я сказала: „Это тот городок, где вырос Эрнест Хемингуэй“. „Это еще кто такой? — спросил он. — Один из твоих ухажеров?“, а я говорю: „Вы что, не знаете?“ А он мне: „Ты думаешь, я совсем тупой, да? Газетки небось тоже почитываем. Встречал это имя. Мы с Хемингуэем два самых знаменитых человека в Оук-Парке“. И — ха-ха-ха! Он всегда громче всех смеется над собственными шутками. Думаю, слишком долго жил один, сам с собой. Вилли. Ну а дом? Расскажи про дом. Модена. Неужели не можешь подождать? Внутри — ничего особенного. Маленькие комнаты, массивная итальянская мебель. Внизу, в подвале, комната без окон — его кабинет. Длинный стол — для заседаний, наверное. Но там же у него такая вроде бы витрина, ну, как в музее, с потрясающими стеклянными штучками. Занимается коллекционированием. Становится совсем другим человеком, когда протягивает руку и достает с полки какую-то вещицу. Его пальцы так бережно ее берут. Вилли, если вдруг когда-нибудь я решу лечь с ним в постель, меня вдохновит именно это. Вилли. Так все-таки — вдохновит или вдохновило? Модена. Прекрати. Вилли. Что — не можешь сказать? Модена. Просто нечего сказать. Вилли. А что вы по вечерам делали? Модена. Он обожает бары, где фонó. |
