Вилли. А что вы по вечерам делали?

Модена. Он обожает бары, где фонó. И чем больше накурено, тем лучше. Заказывает что-нибудь и подпевает пианисту. Только всегда меняет слова. Ну, ты знаешь, как там: „Бери меня, люби меня…“, а он: „Ну-ка свет потуши и спи — не шебурши…“ Бедняга пианист! Голос Сэма — как охрипший гудок. Но мне — не поверишь — было весело.

Вилли. А было так, что он не валял дурака?

Модена. Да. Рассказывал о смерти матери. У меня сердце чуть не разорвалось. Знаешь, она спасла Сэму жизнь. Когда ему было лет пять, они, итальянцы, жили в чикагской трущобе, и как-то раз, когда он играл на обочине, она вдруг услышала, как в их проулок на огромной скорости с визгом заворачивает машина. Она едва успела оттолкнуть его на тротуар, а сама угодила под колеса. Насмерть. Мне было так его жалко. Потом он рассказал мне о своей жене. Она была такая хрупкая. У нее было от рождения очень слабое сердце, но ее семейство, тоже из итальянских эмигрантов, было на один или два ранга выше семьи Сэма, поэтому они смотрели на него свысока. К тому же в довершение всего он угодил в тюрьму за угон автомашины. А когда вышел, они с женой были так бедны, что жили в квартире без горячей воды, а по вечерам сидели у печки, держа на коленях двух дочурок и потчуя их вместо конфет апельсиновыми корками. У одной из дочурок сердчишко тоже никуда не годилось. Одним словом, горя он хлебнул. Да, еще до знакомства с Сэмом у его будущей жены был жених, но он безвременно скончался. Так что она все время его оплакивала. Короче, прошло немало времени, прежде чем Сэм наконец почувствовал себя хозяином в семье.

Вилли. Да, хитер, ничего не скажешь.

Модена. Почему ты так?

Вилли. Да он же тебе намекает — дает понять, что с мыслью о Джеке Кеннеди уже смирился.

Модена. Он зовет меня Мисс Классная.

Вилли. Я вот думаю, не боится ли он быть рядом с тобой. Из-за Синатры. Что, если он не выдерживает сравнения? А ты еще Фрэнку стукнешь?

Модена. Ты ошибаешься, Вилли. Во-первых, Сэм знает, что я ничего Фрэнку не скажу. Во-вторых, тот Сэм, которого я знаю, был бы совершенно другим любовником. Куда более серьезным. Намного более ко мне привязанным.

Вилли. Извини, но с твоих слов Сэм выглядит мрачновато.

Модена. Это совсем не так. Он может рассмешить до колик. Он рассказал мне историю про Бобби Кеннеди, ну, как Бобби пару лет назад собирался вызвать Сэма в комиссию Макклеллана. Помнишь, была такая комиссия?

Вилли. Да, они занимались преступностью…

Модена. Ну так вот Сэм нарочно прикинулся дешевкой, нарядился соответственно под гангстеришку из кино, ну, ты знаешь: черный костюм, черная рубашка, серебряный галстук — и первым делом, войдя в кабинет Кеннеди, присел на корточки, пощупал ковер на полу и сказал: „О, да тут можно в кости сыграть“. Тут в кабинет вошел адвокат, Сэм схватил его, стал шлепать по спине, по бокам, крича: „Не подходите к мистеру Кеннеди! Если вдруг Бобби убьют, обвинят меня“.

Вилли. Да, веселая история!

Модена. Вот именно. Мне она помогла выбраться из мрачного настроения.

Вилли. Извини за любопытство, но что у вас произошло с Томом?

Модена. Ничего. Я не хочу говорить сейчас о Томе.

Вилли. А ты ему про Сэма расскажешь?

Модена. Разумеется, нет.

Вилли. Ты уверена? Ты же сама говорила — чем больше Том ревнует, тем лучше он в постели.

Модена. Эта тема на данном этапе исчерпана».

На следующий день по общему коду пришло приглашение от ГЛАУКОМЫ в будку безопасного телефона.

— Ох уж эти девки, Гарри, — начал Проститутка, — куда их только не заносит, но нам от них польза. Теперь мы точно знаем, что мистер Джанкана — насквозь лживая скотина.