На следующую ночь привидение явилось опять, и это окончательно добило Модену. Джанкана, которому никогда не дозволялось оставаться у нее до утра, поднялся в номер, чтобы идти вместе завтракать. Сразу почуяв, насколько она не в себе, он пообещал, что сделает несколько звонков, а потом посвятит ей весь день.

На этот раз, однако, он изменил привычке и не стал таскать ее с собой по барам и клубам на деловые встречи, а прихватил корзину — несколько бутылок вина, кварту виски и лед — и спокойно предложил устроить «бдение», что поможет ей похоронить призрак ее полуживого отца. При этом Джанкана заверил Модену, что и в этом деле знает толк.

Усевшись за баранку своего старого седана, он доверительно сообщил Модене, что ее отец и он — родственные души, ибо он, Сэм, мог бы стать мотогонщиком; в подтверждение своих слов он резко дал газу, и они на бешеной скорости понеслись по обшарпанным рабочим предместьям западного Чикаго, на полном ходу делая крутые виражи и показывая ей, как надо тормозить в последний момент.

— Уметь надо. Я мог бы стать каскадером, — хвастался Джанкана. — Твой отец тоже.

Он остановил машину на Саут-Эшленд-авеню у приземистой темной церквушки с неожиданно пышным названием — храм Святого Иуды Фаддея.

— Это место, — сообщил Джанкана, — названо не по имени Иуды-христопродавца, а в честь святого Иуды-апостола. Это святой на особый случай — для тех, кто безнадежен, обречен.

— Я не обречена пока, — возразила Модена.

— Скажем так: он всем помогает, у кого что-то не так. Моя дочка Франсина была почти что слепа, так я ее сюда привез. Сам-то я в церковь не ходок. Но тут уж отмолил полные девятины — девять раз приезжал, и Франсина, можно сказать, прозрела — контактные линзы, и порядок. Так что, видно, недаром говорят, что святой Иуда как раз по этой части — заступник за тех, кто потерял всякую надежду.

— Я еще не совсем отчаялась.

— Ты, конечно, нет. Речь идет о твоем отце — он и есть тот самый особый случай.

— Ты уверен, что я смогу повторить твой подвиг?

— А тебе и незачем. Я уже отслужил девятины. Теперь я — посредник.

Она опустилась на колени в одном из приделов и помолилась, страдая от присутствия других прихожан.

«Там были сплошь калеки, — рассказывала потом Модена Вилли, — были среди них просто безумные. В молельне царила какая-то потусторонняя атмосфера. Мне вдруг померещилось, что отец где-то рядом, совсем близко, и он вне себя от ярости. „Ты молишься за то, чтобы я умер“, — будто бы прошипел он мне в ухо, но все это происходило где-то далеко от меня, словно я находилась в пещере и уже немного в ней освоилась. Такая уж там, в этой церкви, обстановка. Как в пещере. У меня было такое впечатление, что я попала в одну из древних христианских пещер. Возможно, так казалось из-за почти голых стен. Церковь-то бедная».

Модена с Джанканой вышли из церкви, и он повез ее на кладбище — на название его Модена не обратила внимания, — там, сказал Джанкана, лежит его жена Анджелина. В полумраке роскошного склепа — изысканное освещение, постоянная температура — он поставил корзину на каменный пол у мраморной скамьи, на которую они с Моденой сели. Пока они ели и пили, Джанкана почти дословно повторил свой рассказ о жизни с Анджелиной. Она была низкорослая, тощая и к тому же с искривленным от рождения позвоночником. Но, несмотря на все это, он ее любил. Анджелина, однако, его толком не любила, вернее, полюбила лишь годы спустя.

— Она никак не могла забыть своего жениха, который внезапно скончался совсем молоденьким.