|
Доковые и портовые сборы оплачивала компания «Ошиэник мэнгроуз», обитавшая все в том же «Зените». «Я заделался лихим наперсточником, — любил прихвастнуть Харви, — только вместо горошины — стовосьмидесятифутовое корыто». Жалованье кубинским экипажам выплачивала консервная фабрика в Ки-Уэсте. Я изо всех сил старался удовлетворить столь присущую Киттредж страсть к деталям, но со временем этот процесс стал действовать мне на нервы. Меня постоянно терзала мысль о масштабах скандала, который нам обеспечен, если Проститутка, не дай бог, обнаружит нашу переписку. Это будет ужас что, если только он не предпочтет с ней развестись (тогда мы поженимся), но что, если наши откровения вдруг прочитает не Хью, а кто-то другой из нашей Фирмы? В этом случае мы могли бы продолжать переписку, но избрав для этого иные, максимально безопасные способы. Киттредж, должно быть, просто нравилось играть с огнем, а сам я решился на этот риск не очертя голову, а сознательно взвалив на свой ослиный хребет дополнительный тюк, да еще то и дело понукая себя: давай подробности, Гарри! И Гарри давал.
Желая держать все под контролем, Харви раздробил каждую сеть на связки из нескольких ячеек, причем каждую ячейку старался обособить до такой степени, что в результате мы получили целый набор узкоспециализированных шпионских цехов, зачастую выполнявших одну-единственную функцию. К примеру, в гаванском министерстве финансов на нас работала группа из четырех бухгалтеров, которым удалось весьма изящно прикарманить достаточно казенных средств, чтобы оплатить значительную часть наших расходов по операции на Кубе. Иногда мне мерещилось, что Кастро лихорадочно роется в кипах бумаг и прочего конторского хлама на столе в поисках нужного документа, но так его и не находит, потому что кто-то из его личных секретарей увел эту бумагу и переправил ее нам. Во сне Куба представлялась мне компостной кучей; я недоумевал, как она все еще умудряется элементарно функционировать, и наконец решил, что именно в хаосе ее сила. Куба жила в таком всеохватном беспорядке, что на общем безрадостном фоне наш «вклад» был едва заметен. Иначе чем еще можно объяснить, что кастровская разведка действовала, и небезуспешно, в то время как наша контрразведка, которой уделялось столько внимания, была не в состоянии держать под присмотром большинство кубинцев ДжиМ/ВОЛНЫ. Иногда, возвратившись в Майами после успешной вылазки, наши эмигранты созывали несанкционированную пресс-конференцию, где наперебой хвастали своими подвигами, а затем проходили парадным строем по Восьмой улице Малой Гаваны. Восхищенные соотечественницы устилали их путь пальмовыми листьями. Харви в порыве ярости снимал проштрафившихся с довольствия, но довольно скоро — через месяц-другой — был вынужден принимать их обратно. Мы всячески старались оградить кубинский персонал ДжиМ/ВОЛНЫ от пагубного влияния земляков-экстремистов. Но все равно чуть ли не ежедневно теряли лучшие кадры. Мы избегали рекламы — они жаждали ее. Добрая реклама, убеждали они меня, — это, дескать, «camburos maduros». Если перевести дословно — «спелые бананы», а наиболее подходящий по смыслу американский аналог — «распаленная тетка». Мне хотелось бы написать Киттредж про Розелли, который всю весну и лето был весьма активен, но операции с его участием неизменно заканчивались ничем. Переданные ему таблетки добирались до исполнителя в Гаване, а затем — тишина. «Условия не позволяют…» — оправдывался он. Я даже немного сочувствовал бедолаге официанту, заступающему в вечернюю смену с одной-единственной панической мыслью: явится сегодня к полуночи Фидель или, даст Бог, пронесет? Наверняка такие «агенты», дрожа от страха, спускали достижения Технической службы в унитаз. Операция АНЧОУСЫ, иначе ИКРА, увязла во флоридском болоте. Иногда я писал Киттредж о непрекращающейся войне между Лэнсдейлом и Харви, но и тут все было предсказуемо. |
