Я дал ему допить и проводил до дверей.

Пожалуйста, напишите поскорее и поподробнее. С вами все в порядке?

Преданный вам

Предложенный Фуэртесом сценарий не оставил меня равнодушным, и я поделился им с Кэлом. В ответном послании из Токио он писал:

«Идея насчет ската может показаться несусветной дичью, но я лично заинтересован в том, чтобы выдрать у главного кубинца последний волос из бороды. Как ему только не совестно после всего землю топтать? Мы с тобой до него еще доберемся. И скоро. Глфкс.»

23

28 ноября 1962 года

Дорогой мой Гарри!

Каюсь: я затянула с подробным отчетом о переговорах Джека и Бобби с Хрущевым и Добрыниным, а теперь уже слишком поздно. Вы были правы. При мысли, что надо воссоздать по памяти все тончайшие ходы, меня одолевает тоска. Невероятно живо во мне воспоминание о том, как невозмутимо и хладнокровно держался Джек в те часы и минуты, когда русские суда приближались к линии «карантина». Бывают моменты, когда большим политикам достаются не только привилегии богов, но и их терзания. Не слишком выспренне звучит? Ну и пусть, мне все равно. Я люблю Джека Кеннеди за то, что он нашел равновесие между двумя кошмарами — смирением и гибелью человечества — и сохранил это равновесие, несмотря на все трюки Хрущева уже после того, как русские корабли повернули назад. Признаюсь, Гарри, до этого момента я по-настоящему не верила в президентские способности Джека Кеннеди. Он был мне чрезвычайно симпатичен тем, что сумел избежать присущего большинству ведущих политиков омертвения души, но именно поэтому я втайне полагала, что он не сможет на равных противостоять советским монстрам, которые приходят к власти с ведрами крови в коридорах. То же относится и к Бобби. Как могут не запаниковать в такой ситуации два хорошо воспитанных американца, наивные, как все с детства обеспеченные люди? А ведь какое мужество продемонстрировали они, оказавшись на самом краю пропасти! Даже Хью, который считает, что Хрущев, проиграв по большому счету, все же наварил на этом деле незаслуженно много, даже он стал чуть больше уважать Джека. А я, в отличие от Хью, глубоко тронута. Два брата, любящие друг друга, перевесили на весах Истории жестокого грязного дикаря.

Вы, вероятно, будете разочарованы, но я не стану описывать все подробности переговоров. Наша сторона, естественно, требовала немедленного удаления ракет, а также пятидесяти бомбардировщиков «Ил», «проданных» Кубе Хрущевым. Мы призвали наделить представителей ООН правом инспекции на местах. Взамен мы давали обязательство не прибегать к вторжению на Кубу — разумеется, при условии, что Кастро откажется от подрывной деятельности в Латинской Америке. На бумаге все было ясно изложено, но по каждому пункту следовало установить сроки. Джеку пришлось лавировать между собственными «ястребами», которые категорически возражали против любых уступок («никаких компромиссов — только на наших условиях!»), и «голубями» вроде Эдлая Стивенсона («пусть только Хрущев отдаст своим судам приказ повернуть назад»). Кроме того, Кастро вообще не желал ничего знать. Отдать бомбардировщики? — нет; допустить инспекцию на месте? — никогда; он даже не желал отказаться от ракет.

Гарри, я больше не хочу об этом. Я уже поняла, что в подобного рода вопросах необходимо выделить суть. В данном случае она заключалась в удалении с Кубы ракет. Таким образом, Джек, не настаивая на немедленном выводе с острова пятидесяти бомбардировщиков (это явно второстепенный фактор в контексте паритета), а также согласившись с отказом Кастро допустить на свою территорию наблюдателей ООН (разведывательные полеты «У-2» делают наземную инспекцию ненужной), в конечном итоге все же сумел вынудить Хрущева вывезти свои ядерные снаряды с острова, невзирая на истерические вопли Фиделя Кастро.