|
Несчастные кубинцы гниют в тюрьмах, а наши политики пытаются нажить капитал на дешевом пещерном антикоммунизме. Ну и вот, сегодня Бригада находится в плену уже более полутора лет. Бобби рассказал мне, что один богатый кубинский эмигрант, у которого на Кубе осталось крупное поместье, съездил туда в качестве эмиссара и был буквально потрясен, увидев, в каких нечеловеческих условиях содержатся эти люди. По его словам, у них был такой же понурый и обреченный вид, как у скота, приговоренного к закланию. «Я не могу выкинуть это из головы, — сказал мне Бобби. — Люди смирились!» А кубинец сказал ему: «Если вы, господин генеральный прокурор, действительно хотите вызволить этих людей, надо действовать немедленно. Иначе вам выдадут в лучшем случае трупы». «Вы правы, — ответил Бобби, — мы их туда послали, и мы их оттуда вызволим не позднее Рождества».
Наверное, никто, кроме Бобби, не смог бы провернуть такую операцию. Кастро требовал шестьдесят два миллиона долларов за тысячу сто пятьдесят человек. В результате агрессии был нанесен огромный ущерб, утверждал он, в бою погибли тысячи кубинских ополченцев. Теперь, полтора года спустя, пятьдесят тысяч долларов за человека — не такая большая цена. Если не выйдет наличными, Кастро согласен взять товарами. Не тракторами, так лекарствами, медицинским оборудованием, детским питанием. Организация, которой предстояло собрать средства для выкупа, называлась Комитет кубинских семей — в нее в основном входили матери из Майами и Гаваны, чьи сыновья были захвачены в плен. По рекомендации Бобби интересы комитета было поручено представлять Джеймсу Доновану, чрезвычайно ловкому юристу, который сумел поладить с Кастро. Как рассказал мне Бобби, Донован слетал в Гавану и первым делом заявил Фиделю — в своей грубоватой манере исконного ньюйоркца, не гнушающегося подкусить собеседника, — что единственное решение проблемы — продать пленных, получив за них выкуп. «Если вы хотите отделаться от них, продайте. И продать вам придется мне. Нет ведь мирового рынка военнопленных». Кастро, судя по всему, такой язык близок и понятен. «Допустим, — сказал он, — но каким образом этот ваш комитет соберет необходимую сумму? Они уже больше года пытаются, а не собрали и первый миллион. Думаю, они уже пришли к выводу, который я мог бы им сразу подсказать: богатые кубинцы — самые жадные богачи в мире. Вот почему я — здесь, богатые кубинцы — в Майами». «Денег мы, вероятно, столько не соберем, — ответил Донован, — но лекарства достанем». Теперь настала очередь Бобби. Ему предстояло убедить фармацевтические компании презентовать крупные партии медикаментов комитету. А это весьма непростая задача. Еще не приступив к делу, Бобби сказал мне по телефону: «Не представляю себе, как мы это сумеем сделать, Киттредж, но сумеем». Проблема заключалась в следующем: фармацевтическую промышленность подозревают в нарушении антимонопольного законодательства; против нее ополчились и конгресс, и министерство юстиции, и Федеральная комиссия по торговле. Кое-кто из этих магнатов, возможно, и нарушал закон. Разумеется, как все не совсем честные главы корпораций, они делают вид, что не могут понять, в чем, собственно, их обвиняют, — они убеждены в своей правоте и исполнены жалости к себе. Они ненавидят администрацию Кеннеди за то, что она, по их разумению, против крупного бизнеса. Патриотический рефлекс заставляет их ненавидеть Кастро еще больше, но пленников Кастро они считают прежде всего неудачниками. Все-таки Бобби удалось собрать весь цвет отрасли в Вашингтоне, где он произнес в высшей степени эмоциональную речь. (Отклики дошли до меня сразу из нескольких источников.) Он сказал, что Бригада состояла сплошь из храбрецов, которые, несмотря на всю горечь поражения, не стали винить Америку. |
