Дорогой Гарри, позвольте начать сначала. Хью вступил в некий туннель абсолютной логики и просто отказывается видеть мир таким, каков он есть. Я знаю, что он рассказал вам и Кэлу о своей теории Великого советско-китайского сговора по дезинформации, — он написал мне, что пригласил вас обоих на ужин вечером после моего отъезда. Все лето он разглагольствовал об этом и на протяжении июня и июля только и рассуждал о том, что дальше предпримут русские и китайцы. Так или иначе, мне кажется непристойным утверждать, что какая-то сотня людей может манипулировать судьбами нескольких миллиардов человеческих существ. «Ты исключаешь разнообразие возможностей, которые предоставляет нам для выбора Господь», — сказала я ему, но на него никакие доводы не действуют. Хью всю жизнь ждет, чтобы тень Дзержинского посетила его. Он явно считает себя единственным смертным в ЦРУ, который способен оценить КГБ в трансцендентальном масштабе.

Я все твержу ему, что Россия и Китай не могут претендовать на то, что у них есть глубокая философия. Человеческие существа слишком извращены и не в состоянии долго подчиняться столь упорядоченной схеме, которая грандиозно невыгодна для них. Но не стану загружать вашу голову теологическими и диалектическими моделями, которые выстраивает Хью. Достаточно будет сказать, что он сейчас пытается обратить тех, кто занимает в управлении ведущее положение, в свою новую веру и, очевидно, считает меня одной из них — у нас были страшные ссоры по поводу того, что он предпринимает, следуя своей теории. Например, Хью имел глупость воспользоваться получасом, который раз в месяц выделяет ему для личного разговора Джек Кеннеди, и попытаться просветить его насчет истинного характера советско-китайской политики. Джек — последний, кто поверит в такую концепцию. Он так остро, сардонически чувствует человеческие слабости и маленькие западни, которые возникают из самых простых вещей. Я наблюдала за обоими мужчинами с другого конца комнаты — верхней семейной гостиной — и могу сказать, что в конце беседы Джек был на целый фут дальше от Хью, чем в начале.

Проснулся ли Хью на другое утро с чувством, что он много потерял? Нет! Он был в ярости на Джека Кеннеди. «До чего же он поверхностен, — твердил Хью. — Ужасно сознавать, какой он поверхностный».

Двумя днями позже Хью решил, что мы должны порвать отношения с Джеком и Бобби.

«Только сделай это, и я от тебя уйду».

«Ты тоже поверхностная».

Такого между нами еще не было. Мы никогда не говорили друг с другом в таком тоне. Ссора продолжалась двое суток, Хью извинился, а я призналась, что не смогла бы уйти от него. Вопрос, конечно, так и остался нерешенным. О, мы исследовали образовавшуюся брешь. Это был один из тех немногих случаев в нашем браке, когда мы могли говорить о не слишком приятных сторонах наших натур. Хью признался, что чувствует себя с братьями Кеннеди мелким мошенником. «Я всегда делаю вид, будто мне интереснее, чем на самом деле. Какое-то время я считал это своим долгом. Я-де смогу стать настолько близким человеком, что сумею оказывать влияние. Но до этих Кеннеди никогда не доходит, о чем я говорю. Они воспитаны в интеллектуальной среде, где все понятно, гуманно и не глубже шести дюймов. В конечном счете нет ничего, с чем мы могли бы согласиться. Если они служат силе, которая выше их, значит, рядом со мной не Бог».

«Они хорошие люди, — возразила я.